Энума элиш
Пролог, или сон во сне

    Над трагедией, сочетающей в своей структуре поэзию с прозой и оставшейся незавершенной, Ахматова работала с перерывами с 1942 по 1966 г. При ее жизни были опубликованы стихотворные фрагменты: журн. "Новый мир". 1964. № 6. С. 172; Бег времени. 1965. С. 397 - 399.
    Отрывки из "Пролога" ("Большая Исповедь") публиковались М.М. Кралиным в кн.: "День поэзии", М., 1979. С. 201-202; "Литературная Грузия". 1979. № 7. С. 91-92.
    "Версии" реконструкции текста предложили М.М. Кралин (Искусство Ленинграда. 1989; №1. С, 12-35;
    БО 2. С. 259-312) и М.В. Толмачев (Вестник русского христианского движения. Париж; Нью-Йорк; М. 1994. № 170. С. 132-178).
    Сохранились несистематизированные фрагменты черновых и беловых автографов - РНБ и РГАЛИ (РТ 103, 106,109,110, 111, 112).
    В настоящем издании на основании авторизированных и неавторизированных источников текста C. А. Коваленко и Н.В. Королевой представлена еще одна версия композиции незавершенной трагедии.
    Печ. по автографам и машинописным копиям РНБ и РГАЛИ.
    В пометах Ахматовой, в ее записных книжках, содержатся пояснения и размышления о судьбе пьесы и о ходе работы над ней. В Ташкенте в 1942-1944 гг., после тяжелой болезни, Ахматова, по ее словам, в бреду "увидела стену и грязные пятна на ней, что-то вроде плесени. За этими пятнами открылась главная сцена пьесы: судилище, на котором автора обвиняли во всех возможных и невозможных прегрешениях. Уже после того, как пьеса, увиденная в бреду, была записана, Ахматова почувствовала, что она в ней сама себе (в который раз! - дурные предсказания всегда сбывались, как со стихами "Дай мне долгие годы недуга...") напророчествовала беду. И в испуге сожгла пьесу. Позднее убедилась, что предвиденья послетифозного бреда из пьесы сбылись" (Иванов Вяч. Вс. Беседы с Анной Ахматовой // "Воспоминания". С. 499).
    К обстоятельствам, сопутствовавшим написанию и сожжению пьесы, Ахматова возвращалась много раз. В записных книжках варьируется: "В Ташкенте (1943-44) я сочинила и написала пьесу "Энума элиш", которая была сожжена 11 июня 1944 в Фонтанном Доме. Теперь она вздумала возвращаться ко мне" (РТ 106). Первый публикатор "Энума элиш" М. Кралин опровергает указанную дату "сожжения" рукописи. Это же косвенно подтверждено Ю. Оксманом, которому Ахматова говорила, что архив был ею уничтожен в 1949 г., после последнего ареста Л. Н. Гумилева. О том же свидетельствует и Н.Я. Мандельштам:
    "Пролог"... она бросила в печь в конце сороковых годов в ночь после ареста и увода Левы. Пьеса попала в печку вместе с тетрадями, где были записаны стихи. Всю жизнь она помнила, как вторично пришли на Фурманов переулок * добирать недодобранное. Это называлось повторный обыск. Слово "повторный" вошло в наш быт - всякая кара могла повториться без всякого предупреждения: обыски, ссылки, аресты. Леве, взятому заложником за мать, пришлось бы еще труднее, если бы на столе у следователя очутилась пьеса "Пролог" и все стихи. Прочитав эту пьесу, начальники, пожалуй, не удержались бы от искушения и схватили бы и Ахматову. Ведь это высочайшая милость, что ей разрешили гулять - на воле - да еще по улицам столичных городов. Милостью злоупотреблять, сочиняя пьески, не положено. Оказали тебе милость - сиди и молчи. Логика ясная и непререкаемая. Ахматова прекрасно понимала, что живет как помилованная: "И до самого края доведши, почему-то оставили там - Буду я городской сумасшедшей по притихшим бродить площадям"...
    ______________
    * На Фурмановой переулке, в доме писателей жил О.М. и Н.Я. Мандельштам.

    <...> Если б не случайная милость, эта женщина очутилась бы в кабинете с фальшивыми дверями. Я представляю себе, как она стоит перед следователем и говорит "нет". В Ленинграде у них была привычка плевать в лицо своим жертвам. Это мелочь, ни в какое сравнение с настоящими пытками не идущая..." (Мандельштам Н., Воспоминания, 2. С. 395-396).
    Однако 1946 годом датировано стихотворение со строками: "Посвящение старой драмы, // От которой и пепла нет...", - возвращающее к дате сожжения пьесы, указанной Ахматовой, т. е. к июню 1944 г., когда по возвращении ее в Ленинград произошел разрыв с Гаршиным, который был, по свидетельству Э.Г. Герштейн, главным прототипом лирического героя "ташкентской" редакции.
    Факт сожжения пьесы Ахматовой то ли в 1944-м, то ли в 1949 г. сомнения не вызывает. Однако в одном из частных собраний сохранился автограф "ташкентской" редакции (сообщено A.M. Луценко), ознакомиться с которым в настоящее время не представляется возможным.
    Название трагедии "Энума элиш" восходит к культовой поэме или песне, основанной на вавилонском мифе о сотворении мира. "Энума элиш" означает в переводе:
    "Когда вверху" - первые слова ритуальной песни, исполнявшейся во время празднования вавилонского Нового года. Из дошедших до нас семи табличек с текстом новогодней культовой поэмы (частично переведенной В. К. Шилейко) известно, что дважды во время празднования Нового года жрецы произносили "Энума элиш" как магическое заклинание.
    В "Прозе о поэме" Ахматова пишет, имея в виду "Энума элиш", что в Ташкенте у "Поэмы без героя" появилась спутница, "одновременно шутовская и пророческая".
    В 1964 г. Ахматова вспоминает о ташкентской редакции пьесы: "Пьеса "Энума элиш", состоящая из трех частей: 1) На лестнице. 2) Пролог. 3) Под лестницей. Писалась в Ташкенте после тифа (1942 г.), окончена на Пасху 1943. (Читала Козловским, Асе, Булгаковой, Раневской, А.Н. Тихонову, Адмони). Сожгла 11 июня 1944 в Фонтанном Доме. В этой пьесе был передан во всех мельчайших подробностях весь 1946 г. (Уцелела Песенка Слепого:
Не бери сама себя за руку,
Не веди сама себя за реку)" (РТ 106).
    Единственное на сегодняшний день обширное воспоминание о содержании утраченной пьесы сохранилось в книге Н.Я. Мандельштам:
    "Ахматова прочла мне "Пролог" в Ташкенте летом 42 года... <...> "Пролог" Ахматовой был в некотором роде сном во сне.
    Первые слушатели сравнивали "Пролог" с Гоголем, Кафкой, Суховo-Кобылиным и еще невесть с чем. <...>
    Ташкентский "Пролог" был острым и хищным, хорошо утрамбованным целым. Ахматова перетащила на сцену лестницу балаханы, где мы вместе с ней потом жили. Это была единственная дань сценической площадке и формальному изобретательству. По этой шаткой лестнице спускается героиня - ее разбудили среди ночи и она идет судиться в ночной рубахе. Ночь в нашей жизни была отдана страху.
    Часы любви и покоя прерывались ночными звонками. Второй арест Мандельштама сочетается не со звуком, а проклятым стуком среди ночи, совсем особым стуком, как звонки были особыми, совсем не похожими на обыкновенные - человеческие... Напряженный слух никогда не отдыхал. Мы ловили шум машин - проедет или остановится у дома? - шарканье шагов по лестнице - нет ли военного каблука? - шум лифта - у меня до сих пор болит сердце, когда слышу шипение старых лифтов, - звонки и стук... Но ложась в постель, мы почему-то раздевались. Не пойму, как мы не приучились спать одетыми - несравненно рациональнее. И героине "Пролога", то есть Ахматовой, не пришлось бы идти на суд в ночной рубашке.
    Внизу на сцене стоит большой стол, покрытый казенным сукном. За столом сидят судьи, а со всех сторон сбегаются писатели, чтобы поддержать праведный суд. У одного из писателей в руках пакет, из которого торчит рыбья голова, а у другого такой же пакет, но с рыбьим хвостом. В пайковые периоды, а таких у нас было несколько, главной литературной сенсацией служили выдачи в почти правительственных магазинах, куда прикрепляли лучших. В Ташкент по правительственному проводу звонил сам Жданов (!) и просил позаботиться об Ахматовой. Он, наверное, объяснил, кто она ("наш лучший" или "наш старейший поэт"), и в результате приличный писатель из эвакуированных спроворил ей два пайка в двух магазинах, и жена писателя, женщина с милицейским стажем, приносила домой выдачи и кормила Ахматову. Когда они уехали, второй паек отсох, так как каждые три месяца требовалась новая доза хлопот и улещиваний. Это делали все, но мы с ней не умели делать то, что все, и однажды очень обрадовались, услыхав о том же от скромнейшей академической дамы по фамилии Миклуха-Маклай. Она плакалась, что не умеет делать то, что делают все, то есть получать паек бубликами, менять их с приплатой на хлеб, лишнюю часть хлеба снова обменивать, а на приплату выгадывать горсточку риса... У нас закружилась голова от множества тонких операций, на которые способны все, а нам решительно не везло, потому что я иногда промаргивала самые основные предметы обмена. <... >
    Писатели с пайковыми пакетами и рукописями мечутся по сцене, наводя справки относительно судебного заседания. Они размахивают свернутыми в трубки рукописями ("Не люблю свернутых рукописей. Иные из них тяжелы и промаслены временем, как труба архангела"). Они пристают с вопросами, где будет суд, кого собираются судить и кто назначен общественным обвинителем. Они обращаются друг к другу и к "секретарше нечеловеческой красоты", которая сидит на авансцене за маленьким столиком с десятком телефонных аппаратов. Писатели демонстрируют секретарше свою готовность идти на суд и приветствовать все несомненно справедливые решения судей. Все распределение благ всегда происходит через секретаршу, следовательно, она лицо важное. В ее руках - квартиры, пайки, дачи, рыбьи хвосты и головы. "Секретарша нечеловеческой красоты" отмахивается от пайковых писателей и на все вопросы отвечает стандартной, но ставшей знаменитой фразой:
    "Не все сразу - вас много, а я одна"... У Ахматовой был отличный слух на бытующую на улицах и в учреждениях фразу. Она их подхватывала и бодро употребляла: "Сейчас, сейчас, не отходя от кассы"...
    Открывается заседание. Весь смысл происходящего в том, что героиня не понимает, в чем ее обвиняют. Судьи и писатели возмущены, почему она отвечает невпопад. На суде встретились два мира, говорящие как будто на одном, а на самом деле на разных языках. "Пролог" был написан в прозе, и каждая реплика резала, как нож. Это были донельзя отточенные и сгущенные формулы официальной литературы и идеологии. Ими шугают героиню, когда она лепечет стихи, оборванные и жалобные строчки о том, что в мире есть воздух и вода, земля и небо, листья и трава, словом "блаженное где-то" из ахматовских стихов. Едва она начинает говорить, как поднимается шум и ей объясняют, что никто не дал ей права бормотать стихи и пора задуматься, на чью мельницу она льет воду рифмованными строчками, а кроме того нельзя забывать, что она подсудимая и отвечает перед народом - вот он народ с рыбьими головами и промасленными рукописями, - за все, что проносится в ее голове... Ее освещают прожекторами, и луч скользит по голове, перебирая волосы.
    Страха героиня не испытывает. То, что она чувствует, совсем не страх, а глубокое сознание, что человеку нет места на земле - в мире писательской и чиновничьей нечисти. Здесь на суде человек может только поражаться и недоумевать. Нежить не способна лишить ее жизни, потому что суд происходит вне жизни. Она попадает в тюрьму и там впервые чувствует себя свободной. Из камеры слышен ее голос, читающий стихи, а по лестнице и сцене топчутся писатели и у них, как лейтмотив, звучит жалоба: "Писатели не читают друг друга"... Они требуют постановления, которое обяжет писателей читать все, что пишут их собратья по перу и союзу... Голос героини крепнет. Идет своеобразный диалог или перекличка писателей и заключенной. Смысл ее слов нечто вроде позднее записанного: "Из-под каких развалин говорю, из-под какого я кричу обвала?.. Я в негашеной извести живу под сводами вонючего подвала. .. Пусть назовут беззвучною зимой, пусть вечные навек захлопнут двери, и все-таки услышат голос мой и все-таки ему опять поверят"...
    Это не единственная тема заключенной. В ее словах тот острый бред, который передает наши чувства тех лет. Героиня в ночной рубашке - одна из многих женщин, просыпавшихся ночью в холодном поту и не веривших тому, что с нами произошло. Это Ахматова, которой приснился до ужаса реальный сон: в широком коридоре пунинской квартиры, где стоял обеденный стол и в самом конце за занавеской - кровать (там случалось ночевать Леве и мне с Мандельштамом), слышны солдатские шаги. Ахматова выскакивает в коридор. Пришли за Гумилевым. Она знает, что Николай Степанович прячется у нее в комнате - последняя дверь по коридору, если идти от пара/, ной двери, то налево, как и другие двери. За занавеской спит Лева. Она бросается за занавеску, выводит Леву и отдает его солдатам:
    "Вот Гумилев"... Только женщина, которую мучил такой сон, могла написать "Пролог" (Мандельштам Н. Воспоминания, 2. С. 396-401).
    В начале 1960-х годов Ахматова возобновляет работу над трагедией "Энума элиш". В центре ее внимания прежде всего "Пролог, или Сон во сне", - пьеса, которую пишет героиня трагедии - Икс и ее двойник Икс2.
    После поездки в Таормино, где на вечере в честь торжественного вручения премии Ахматова читала отрывки из "Пролога", дюссельдорфский театр предложил ей поставить пьесу. Ахматова, по свидетельству В.Г. Адмони, проявляла интерес к предложению. В 1965 г. Ахматова напряженно работает над трагедией. Название "Энума элиш" остается, но все больше вытесняется названием ее главной, центральной, части "Пролог, или Сон во сне". В 1964-1965 гг. фрагментам пьесы несколько раз предпосылается еще одна группа стихотворных отрывков - "Исповедь", "Большая исповедь", "Из исповеди", несколько строф объединяются в стихотворный цикл с пометой "Исповедь". Этот цикл, по-видимому, возник как своеобразный "пролог" к "Прологу".
    М.В. Толмачев высказал предположение о возможной зависимости заглавия "Большая исповедь" от "Большого завещания" Франсуа Вийона.
    Сюжет "Пролога", т.е. пьесы в пьесе, выстраивался Ахматовой с использованием уже ранее написанных текстов (дополненных или переработанных) и пополнялся новыми, в значительной мере изменившими лирический сюжет.
    На одной из страниц записной книжки - проект титульного листа, содержащий датировку: сентябрь 1964 - сентябрь 1965.
    Вторая часть заглавия - "Сон во сне" - восходит к традициям романтической поэзии. Одноименное стихотворение Эдгара По с тем же названием в переводе В. Брюсова:
В лоб тебя целую я,
И позволь мне, уходя,
Прошептать печаль тая:
Ты была права вполне, -
Дни мои прошли во сне!
Упованье было сном;
Все равно, во сне иль днем,
В дымном призраке иль нет,
Но оно прошло, как бред.
Все, что в мире зримо мне
Или мнится, - сон во сне.
(Цит. по кн.: П о Э. Избр. произв.: В 2 т. Т. 1. С. 42. М., 1972).
См. там же стихотворения "Сон" (С. 43), "Спящая" (С. 49).

    <2>
    Фрагмент написан от мужского лица, напоминающего персонаж из "Новейшего Плутарха" - литературоведа Михаила Никаноровича Филиппова.

    Гаванская находка, или рукопись в бутылке. - В заглавии, как и в последующем повествовании, - прием мистификации, восходящий к фантастике романтической зы, отсылает отнюдь не к Гаване, расположенной на Кубе, а к месту, именуемому в Ленинграде "Гаванью", - в устье Невы на Васильевском острове. По-видимому, заглавие фрагмента восходит к французскому роману Яна Потоцкого (1761-1815) "Рукопись, найденная в Сарагоссе" (1804), построенному по принципу "романа-шкатулки" и пародирующему модный в его время "роман ужасов". В 1964 г. по роману Потоцкого был поставлен в Польше одноименный фильм. Очевидна также близость к заглавию рассказа Эдгара По "Рукопись, найденная в бутылке" (1833).

    Моя библиография (по Л.Л. Ракову). - Раков Лев Львович (1908-1970) - историк, искусствовед, был близок к М. Кузмину, посвятившему ему книгу стихотворений "Новый Гуль". По воспоминаниям современников, блистательный петербургский интеллектуал - один из авторов вымышленного иллюстрированного биографического словаря "Новейший Плутарх" (Андреев Д.Л., Парин В.В., Раков Л.Л. Новейший Плутарх. От А до Я. Иллюстрированный биографический словарь воображаемых знаменитых деятелей всех стран и времен. М., 1991). В конце 1940-х гг. был репрессирован. Во Владимирской тюрьме оказался в одной камере с поэтом и мыслителем Даниилом Леонидовичем Андреевым (1906-1959) и академиком биологом Василием Васильевичем Париным (1906-1971), где они отбывали длительные сроки заключения за "политические преступления". В этих условиях родилась коллективная мистификация "Новейший Плутарх", книга "жизнеописаний" вымышленных персонажей, "великих людей", живших в различных странах и в разные времена. Однако в образе каждого скрывались черты одного или многих реальных людей различных времен и стран. После смерти Сталина "сокамерники" были реабилитированы и Раков изготовил три экземпляра "Новейшего Плутарха" для каждого из авторов. Произведение воспроизводилось "самиздатом" и, как говорится, "ходило по рукам". Возможно, оно было известно Ахматовой, использовавшей мистификаторские приемы в иронической прозе и лирических сценах "Энума элиш", где "расшифровка" персонажей, "теней", "голосов" требует знаний некоторых обстоятельств жизни поэта, ее близких и дальних современников.

    "Чтоб шею завернуть, я не имею шарфа..." - строка стихотворения О. Мандельштама "Мы напряженного молчанья не выносим...", в первой публикации читалась: "Чтоб... горло повязать, я не имею шарфа!.." (Гиперборей. Пг. 1913; также в кн.:"Камень", 1923). 2 января 1937 г. Мандельштам заменил строку: "И горло греет шелк щекочущего шарфа".

    ...чернобурые манты... - Уборщица Фрося от "манто" образует множественное число "манты".

    Лиджи - собака А.И. и С.С. Гитовичей, соседей Ахматовой по даче в Комарове. Ахматова делает дневниковую запись: "Умерла красавица Лиджи". Сохранилась фотография Ахматовой с Лиджи ("Воспоминания". С. 509).

    <3>
    Откроем собранье в новогодний торжественный день... - строка из первой главы первой части "Поэмы без героя", указывающая на связь приплывшей в бутылке рукописи с Интермедией из поэмы.

    <4>
    Интермедия - представляет собой вариацию одной из сцен либретто по мотивам "Поэмы без героя".

    <5>
    Можно предположить, что текст "Примечания" в известной мере, как и в дальнейшем некоторые сцены "Пролога", написаны под впечатлением романа М. Булгакова "Мастер и Маргарита". Замысел пьесы возник в Ташкенте, где Ахматова дружила с вдовой писателя Еленой Сергеевной Булгаковой.

    Пойдем-ка в кабачок // Приискать господина получше. - Слова Лепорелло из второго действия оперы Моцарта "Дон Жуан" (1787, текст Л. Да Понте), следующего за сценой, когда Дон Жуан проваливается в преисподнюю.

    Арлекин - некто, никогда не открывший своего лица и называвшийся одной буквой... - В Арлекине, приезжавшем "в черной карете с такого же цвета пуделем" и прихрамывающем на одну ногу, угадывается не только "убийца-Арлекин" из первой части "Поэмы без героя", но и Мефистофель или булгаковский Воланд.

    Голос с грузинским акцентом. - Подразумевается И.В. Сталин. В кругах, близких к вождю, рассказывали о его гневе по поводу посещения И. Берлином Фонтанного Дома и будто бы произнесенных им словах: "Значит, теперь наша монахиня принимает английских шпионов".

    ...апокалиптическая судьба постигла автора колдовской музыки к "Интермедии". - Имеется в виду А.С. Лурье, о композиторском таланте которого Ахматова была исключительно высокого мнения. Из письма А. Лурье Ахматова узнала, что он не достиг успеха и не стал знаменитым в Париже и Америке. Лурье в письме Ахматовой цитировал в применении к себе фразу из "Решки": "А моей двусмысленной славе, двадцать лет лежавшей в канаве..."

    Поручик Киже - подпоручик Киже, герой одноименного рассказа Ю.Н. Тынянова (1928), экранизированного в 1934 г. киностудией "Ленфильм" (музыка к кинофильму написана С.С. Прокофьевым).

    "Тоже Кристофер Марло". - Ироническая отсылка к многовековому спору об авторстве пьес Шекспира. Одним из основных претендентов на авторство рядом ученых выдвигается Марло Кристофер (1564-1593) - поэт, актер и драматург, предшественник Шекспира.

    Лестница, кажется, из известного фильма "Рим в 11 часов". - Имеется в виду фильм итальянского кинорежиссера Дж. Де Сантиса "Рим, 11 часов" (1952; в советском кинопрокате - 1954), центральным эпизодом которого явился обвал лестницы, где с раннего утра толпились женщины, претендующие на объявленное вакантное место машинистки. Возможно, деревянная лестница из итальянского фильма напоминала лестницу, ведущую в Ташкенте на "балахану" - верхний этаж дома, где жила Ахматова. См. название первой части "Энума элиш" - "На лестнице".

    Она плавает не хуже щуки... - Автореминисценция "Я плавала, как щука". См. автобиографическую прозу о детстве и юности, проведенных в Крыму: "... меня называли "дикая девочка" и считали чем-то средним между русалкой и щукой за необычайное умение нырять и плавать" (РТ 108).

    ...потребность получить отнес некоторые сведения... - По-видимому, прав М.М. Кралин, усмотревший в этих и последующих фразах вынужденную беседу Ахматовой с английскими студентами в 1954 г. На вопрос одного из них о том, как она относится к постановлению 1946 г., Ахматова со свойственным ей величием ответила: "Оба документа - и речь товарища Жданова, и постановление Центрального Комитета партии - я считаю совершенно правильными" (Чуковская, 2. С. 94). Сын Ахматовой Л.Н. Гумилев до 1956 г. находился в ссылке, чем можно объяснить и стихи "Слава миру" и соответствующий ответ студентам из Оксфорда.

    Васинович подал "особое мнение"... - В окружении Ахматовой фамилией Васинович именовался заместитель директора Арктического научно-исследовательского института, которому был передан Фонтанный Дом. Администрация института в судебном порядке требовала выселения Пуниных и Ахматовой. В связи с этим писатель-сатирик В.Е. Ардов, в доме которого в Москве (на Ордынке) жила Ахматова, прислал ей шутливую телеграмму (РГАЛИ):
    МОСКВА БОЛЬШАЯ ОРДЫНКА 17 KB 13 АРДОВУ ДЛЯ АХМАТОВОЙ
    СКУЧАЮ НЕКОГО ВЫСЕЛЯТЬ УМОЛЯЮ ВЕРНУТЬСЯ ОХОТНО ЗАТЕЮ НОВОЕ ДЕЛО ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ КОГДА ЕДЕТЕ ЛЕНИНГРАД ВАСИНОВИЧ
    В марте 1952 г. Ахматова с Луниными - Ириной Николаевной, ее мужем и дочерью переехали на улицу Красной Конницы, дом 4 (бывшая Кавалергардская).

    Трещотка прокаженного // В моей руке поет. - Строка из стихотворения Ахматовой, датированного I960 г. По свидетельству Э. Бабаева, Харджиев сказал Ахматовой, что она должна написать такое стихотворение, чтобы любители интимной лирики шарахнулись: поэзия - трещотка прокаженного! На следующий день Ахматова, очень веселая, прочла ему новое стихотворение:
Не лирою влюбленного
Иду прельщать, народ -
Трещотка прокаженного
В моей руке поет.
    ...(самый известный, в ярко-синем платье, работы художника А.). - Речь идет о портрете Н. Альтмана (1914), который долгое время хранился в запасниках Русского музея (СПб.), в "карцере", как не раз говорила А. Ахматова.

    <7>
    Фрагмент записан Ахматовой в 1965 г., когда она уже отказалась от первоначального замысла "шутовской" пьесы и работала над новой редакцией "Пролога". Как можно предположить, она хотела видеть завершенным и свой опыт иронической прозы, существующий уже независимо от трагедии "Энума элиш".

    <8>
    Из ташкентского дневника. - Ахматова отсылает к истокам замысла трагедии - Ташкенту 1942 г.

    ...цвет неба над Римом, то ли стук вагона в Альпах. - Имеется в виду поездка в Таормино через Рим в первой половине декабря 1964 г. по железной дороге.

    Снятся ли запахи? - Ахматова вновь возвращается к фрагменту из биографической прозы, который несколько раз возникает в различных контекстах.

    Отдаленные звуки Чаконы. - См. коммент. к третьей редакции "Поэмы без героя"

    Алмазная дарани: "джале, джула, джуньда, сваха брум"... - магическое заклинание, произносимое в исключительных случаях. В БО 2 приводится стихотворный набросок, датированный 24 мая 1961 г.:
Как будто я всё ведала заране,
Как будто я алмазную дарани
В то утро очень много раз прочла.
    <10>
    После названия помета: "Надо".

    В рукописях, относящихся к восстанавливаемой пьесе, сохранился двухчастный план: "I. Театральная уборная... II. Пещера..."

    <11>
    Черновой автограф с пометой Ахматовой: "Пасха, 1943, Ташкент" - возможно, представляет собой восстановленный или сохранившийся фрагмент ташкентской драмы.

    <12>
    Мне ведомы начала и концы... - Мотивы ведовства и двойничества получили развитие в одной из "Северных элегий", цитируемой в драме: "И никакого розового детства..."). См. фрагмент <19>.

    Я - ты ночная... - Ср. в трагедии Н. Гумилева "Гондла" (действие первое, сцена третья):
Вспоминаешь ты Леру дневную,
Что от солнца бывает пьяна,
А печальную Лаик ночную
Знает только седая луна.
(Гумилев, 2. С. 58).
    ...но Фрейд туг ни при чем. - Ахматова не разделяла увлечения теорией Фрейда, популярной в русском обществе в 20-е - 30-е годы.

    Наденешь паранджу и пойдешь в сквер продавать фиалки... - реалии ташкентской жизни. Из воспоминаний Э.Г. Бабаева: "...продавщица фиалок в сквере перед университетом. Фиалки лежали в плетеной корзине (из тонких ивовых прутьев). Паранджу она закидывала за голову на спину. Лицом была похожа на Кумскую сивиллу" (из письма Э.Г. Бабаева к М.М.Кралину. БО, 2. С. 392).

    Орел - хранитель и летописец героини пьесы Сомнамбулы. Символ Орла встречается в автобиографической прозе Ахматовой и ассоциируется с поэзией Н. Гумилева (см. его драму "Игра"). Орел и Ворон - символы, восходящие к древнейшим культурам, в частности к шумерской. В мифе о Гильгамеше Орел переселяется в горы после разорения его гнезда. У Иоанна Богослова в "Откровении" - одно из четырех апокалиптических существ "подобно орлу летящему".

    <13>
    Неизвестный становится на одно колено... - Реалии ташкентских встреч: "Некто Ч<апский > в Ташкенте церемонно становится на одно колено, целует руки и говорит: "Вы последний поэт Европы" (РТ 110).

    Супруг твой далеко, но существом нетленным// Ты с ним в часы немые сна... - Первая часть заключительной строфы стихотворения Ш. Бодлера "Мученица" из книги "Цветы зла" (1857). Юные Гумилев и Ахматова пережили пору увлечения "проклятыми поэтами" и особенно Бодлером. Мотивы из "Мученицы", убитой возлюбленным и сопровождающей его в блужданиях между светом и тьмой, получили развитие во второй части пьесы, в ее последнем, как предполагала Ахматова, варианте.
    Две заключительные строчки "Мученицы" Ахматова предпослала эпиграфом к циклу "Cinque": "Как ты ему верна, // Тебе он будет верен // И не изменит до конца".

    А теперь гуляй, мой лебедь, //И три года жди меня... - Зимой - 1959 г. Ахматова делает дневниковую запись (РТ 99), повторенную через несколько лет, в годы работы над "Прологом": "Н<иколай> С<тепанович> прислал мне в Севастополь Бодлера ("Цветы зла" с такой надписью: "Лебедю из лебедей - путь к его озеру" (1907?). Гумилев написал мне на своей фотографии четверостишие из "Жалобы Икара" Бодлера:
Mais brule par l'amour du beau
Je n'aurai pas l'honneur sublime
De dormer mon nom a l'ablme
Qui me servira de tombeau
(Севастополь, 1907 г.)"*.
Через три года, в 1910 г. она вышла замуж за Н. Гумилева.
______________
* В мечту влюбленный я сгорю,
Повергнут в бездну
Взмахом крылий,
Но имя славного могиле,
Как ты, Икар, не подарю.
(Пер. с фр. Эллиса).
    <15>
    ...неутолимой жаждой // И я больна - но это скроем мы. - Мотив жажды пронизывает "Энума элиш. Пролог, или Сон во сне", восходя к поэме "Сказание о старом мореходе" английского романтика С.Т. Кольриджа (1772-1834), переведенного Н. Гумилевым. В поэме Кольриджа неутолимая жажда мучает моряков, убивших альбатроса и преследуемых за это духами, хранителями мест, где было совершено преступление.

    И эта нежность не была такой. - Реминисценция из стихотворения Ахматовой (1913): "Настоящую нежность не спутаешь // Ни с чем, и она тиха...".

    Федра - супруга афинского царя Тезея, воспылав преступной страстью к своему пасынку, красавцу и охотнику Ипполиту, покончила жизнь самоубийством, обвинив его (в предсмертной записке) в домогательстве. Разгневанный Тезей призвал на Ипполита гнев богов, и юноша был растоптан конями.
    К образу Федры обращались Еврипид, Сенека, Расин, Ф. Шиллер, А. Суинберн, д'Аннуцио, в русской поэзии - М. Цветаева. Мандельштам находил внешнее сходство Ахматовой с Федрой ("Вполоборота, о печаль..."). С Федрой и Ипполитом в "Прологе" связан мотив "кровосмесительного брака".

    И "больше не читавшая" Франческа... - В "Божественной комедии" Данте ("Ад", V) Франческа и Паоло поцеловались, читая роман о Ланчелоте из серии "Король Артур, или рыцари Круглого стола":
...Чуть мы прочли о том, как он лобзаньем
Прильнул к улыбке дорогого рта,
Тот, с кем навек я скована терзаньем,

Поцеловал, дрожа, мои уста,
И книга стала нашим Галеотом!
Никто из нас не дочитал листа.
(Пер. М. Лозинского).
    <18>
    Телегр<амма> из Москвы - "Пролог, или Сон во сне" - разрешен. - Имеется в виду система цензуры, согласно которой каждое печатное произведение или пьеса, ставящаяся на сцене театра, должны были получать разрешение московских властей.

    Девушка с веслом. - см. коммент. к фрагменту <50>.

    Небось скрипач? - Здесь образ скрипача и голос скрипки как воплощение судьбы художника, трагической судьбы погибшего и вновь воскресшего в одном из Голосов возлюбленного.

    Имя твое мне сейчас произнести - Смерти подобно. - Здесь очевидная отсылка к "Энума элиш". - "По шумерским представлениям, то, что "не имеет имени", не существует. "Назвать по имени", "дать имя" - значит вызвать к жизни" (см. Оппенхейм А. Древняя Месопотамия: Портрет погибшей цивилизации. Пер. с англ. М., 1990. С. 126). Намек на то, что героиня пьесы обращается к мертвому. Одновременно речь идет о силе и свойстве поэтического слова.

    <19>
    И никакого розового детства... - Вариант второй "Северной элегии (Десятые годы)", первый вариант датирован Ахматовой 4 июля 1955 г. Москва.

    <20>
    Так-то вы, женщины, и попадаетесь... - Слова Орла отсылают к памятному случаю в жизни Ахматовой: "...Когда Гумилев был в Африке, она почти безвыходно сидела дома и лишь однажды заночевала у подруги. В эту ночь он вернулся. Она, приехав наутро и увидев его, заговорила, застигнутая врасплох, что надо же такому случиться, первый раз за несколько месяцев спала не дома - и именно сегодня. Кажется, при этом присутствовал ее отец, и не то он, не то муж обронил, когда она замолчала: "Вот так все вы, бабы, и попадаетесь!" (Найман А. С. 205).

    Последняя Беда. - Годы работы над восстановлением сожженной пьесы и созданием "Пролога" сопровождались переводами из Рабиндраната Тагора. К осени 1963 г. было переведено стихотворение "Всеуничтожение", где центральным явился образ Последней Беды - всемирной катастрофы, способной превратить планету в состояние воды и неба, т.е. возвращает к картине, развернутой в первой глиняной табличке вавилонской культовой поэмы "Энума элиш".

    <21>
    Фрося и Стеша - имена отражают разновременные обращения к тексту. Возможно, были и другие, не выявленные фрагменты, где прислуживающая актрисе девушка называлась Стешей.

    <22>
    Вариант этого фрагмента в РТ 103 с пометой: "Из пьесы "Пролог" 1942. Ташкент. 1963. Комарове".

    Сначала ты узнаешь не меня, а одну маленькую книжку... - Образ книги как воплощения творчества поэта-пророка и олицетворения силы божественного слова: "И я пошел к Ангелу и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед. И взял я книжку из руки Ангела и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве моем" (Откровение, 10. 8-11).

    <24>
    Я уже сейчас помню, как будет пахнуть трагическая осень, по которой я приду к тебе... - Воспоминания о первой встрече с И. Берлином, состоявшейся поздней осенью 1945 г., в тексте пьесы связаны с заключительной строфой десятого стихотворения из цикла "Шиповник цветет":
И ты пришел ко мне, как бы звездой ведом,
По осени трагической ступая,
В тот навсегда опустошенный дом,
Откуда унеслась стихов казненных стая.
    <25>
    В черновом автографе (РНБ) - рукой Ахматовой:
    "НУЖНО". В левом верхнем углу, очевидно, после очередного просмотра, ее же рукой - "НАДО". По-видимому, первая часть фрагмента была "восстановлена" или записана значительно ранее.

    ...наши пять встреч. - И. Берлин возражал против однозначного восприятия этих строк и всего "Пролога", ставшего известным ему в реконструкции М.М. Кралина, как адресованных к нему. Ко времени написания отрывка они виделись два раза. Здесь, возможно, "пять" - как значимое число в нумерологии Ахматовой, восходящее к "Пятикнижию".

    ...буду ждать тебя ровно десять лет. - Промежуток времени между отъездом в 1946 г. из СССР И. Берлина и его новым приездом в 1956 г.
    Ариадна - Дидона - Жанна... - героини, которым многократно уподобляла себя Ахматова: сильные, любящие и покинутые женщины.
    Ариадна - в греческой мифологии дочь царя острова Крит Миноса. Полюбив Тезея, помогла ему убить Минотавра (дала ему "нить Ариадны"). Бежала с Тезеем на остров Накос, затем была покинута Тезеем во время сна.
    Дидона - в античной мифологии правительница Карфагена, возлюбленная Энея, который покинул ее по воле богов; Дидона в отчаянии, взойдя на костер, пронзила себя кинжалом.
    Жанна - Жанна Д'Арк (ок. 1412-1431), "Орлеанская дева", народная героиня Франции. Попала в плен к бургунцам, предавшим ее. Покинутая возлюбленным и обвиненная в колдовстве, была сожжена на костре. См.: Цивьян Т. В. Античные героини - зеркала Ахматовой // Russian Literature. 1974. № 7/8.

    <26>
    Других целует в лоб... - Ср. стихотворение, датированное 1949 г.:
Я всем прощение дарую
И в Воскресение Христа
Меня предавших в лоб целую,
А не предавшего - в уста.
    <28>
    Черновой автограф (РНБ), отсылающий к времени написания "ташкентской" редакции, неправленая машинописная копия фрагмента; в этой сцене определялся герой-соперник "Тени" - "Голос". Монолог "Голоса" много раз переписывался, дробился на части, местоположение которых менялось, преобразовывался в диалог. Текст диалога с небольшими разночтениями переписан "набело" в РТ 111, 112,113.

    <35>
    Я подарю тебе на память свою тень... - В конверте с фрагментами "Пролога" вложен текст одного из стихотворений, помеченного 6 января 1946 г., т.е. датой второй встречи и разлуки с И. Берлином.

    <36>
    Я боюсь огня... - Ахматова не раз приводит эти слова, якобы реально сказанные Жанной, взявшей обратно некоторые из своих показаний на судилище, после того как ее подвели к окну и показали сложенный костер.
    Образ Жанны Д'Арк присутствует в "Прологе" как одна из ипостасей героини пьесы - Сомнамбулы. Мотивы тюрьмы, плахи, костра связаны в пьесе и с ее образом. Все упомянутые в "Прологе" исторические, мифологические и литературные героини в той или иной (иногда "не своей") ситуации приближены к ахматовской лирической героине, порой и вопреки их изначальному бытийному контексту.

    Осквернили пречистое Слово // Растоптали священный Глагол... - Из стихотворения "Все ушли, и никто не вернулся..." (1930-е годы).

    <37>
    Мне голос был... - вариант стихотворения "Когда в тоске самоубийства..." (1917). По-видимому, вводят в пьесу как один из "Голосов" Б.В. Анрепа, по его словам покинувшего Петербург "с первым же поездом", уходившим из России после "революции Керенского". Интонационно монолог "Голоса" восходит к увещеваниям лермонтовского "Демона", обращенным к соблазняемой им Тамаре.

    <39>
    Будь добрым, будь нежным. - Эта фраза не раз встречается в рабочих тетрадях Ахматовой, в частности в материалах о Модильяни, чем Ахматова снова подчеркивает "многоголосие" "Пролога", возражая против точной идентификации образов и прототипов; контекст фрагмента дает основания видеть или "слышать" в главном "Голосе" и Н. Гумилева.

    <41>
    То меня держал ты в черти яме, // То я голову твою несла. - Возможно, здесь "перевернутая" ситуация. В яме, или в темнице, держали Иоканаана (Иоанна Крестителя).
    Повторяющаяся в поэзии Ахматовой картина пляски Саломеи, несущей на блюде голову Иоанна Крестителя, восходит не столько к древнехристианскому апокрифу, сколько к известной пьесе О. Уайльда "Саломея" (1893).
    К Иоканаану воспылала любовью падчерица Ирода Саломея. Не добившись взаимности, она все время думает о нем, томящемся под стражей. Ей суждено поцеловать уста уже отрубленной по ее требованию головы, которую она несет на блюде.
    Возможна также ассоциативная связь с поэмой Г. Чулкова "Мария Гамильтон". Царь Петр I берет отрубленную по его приказу голову возлюбленной и целует ее в мертвые уста. Возможна и еще одна, более отдаленная, ассоциация. Мифологический герой Орфей, зачаровывающий пением и музыкой не только людей, но и природные силы, за пренебрежение к Дионису, сопернику Аполлона, растерзан на части вакханками, а голова его приплыла по реке Герп к острову Лесбос, где была принята Аполлоном, куски же тела собраны музами.

    Каменное слово - см. "Реквием": "И упало каменное слово // На мою еще живую грудь...".

    <43>
    Маргарита, Саломея, Берта Бовари. - Маргарита из "Фауста" Гёте и Саломея О. Уайльда - литературные героини, к трактовке образов которых обращались Гумилев и Ахматова. Берта Бовари - Ахматова преднамеренно вводит в заблужение читателя, соединяя два этих имени (вернее, имя и фамилию) и не разделяя их запятой, что не было замечено комментаторами. М. Кралин, предположив описку или искажение в машинописном тексте, отсылает к Эмме Бовари, М. Толмачев пишет: "Имя героини романа Г. Флобера "Г-жа Бовари (Madam Bovary) - Эмма, Бертой зовут ее малолетнюю дочь" (Вестник русского христианского движения. 1994. № 170. С. 176).
    Возможно, здесь Ахматова нарочито дает возможность тройственного толкования образа, вводя Берту из драматической сцены Н. Гумилева "Игра" (1913): Берта - девушка из игорного дома, пытается спасти молодого графа, претендента на престол Майорки:
Бежим скорей, бежим со мною
Туда, где, голову подняв,
Орел кричит привет герою.
(Гумилев, 2. С. 9).
    Граф ставит на кон трон Майорки и, проиграв, стреляется: "А, вот он в огнезарном свете! // Он все нашел, о чем скорбел".

    Когда ты со своей знаменитой современницей колдовала... - Ахматова отсылает к сцене гадания в первой части "Поэмы без героя".

    <46>
    ...твой стон... напоминает мне тебя в тюрьме, и на плахе, и на костре. - По-видимому, имеется в виду судьба героини поэмы Г. Чулкова "Мария Гамильтон", по преданию, возлюбленной Петра I, невинной жертвы, казненной им по подозрению в шпионаже. Оформитель книги В. Белкин придал героине портретное сходство с Ахматовой.

    <47>
    Священный дуб - в Библии дуб имеет значение священного дерева (см. в "Поэме без героя" - "Ты ровесник Мамврийского дуба"),

    <50>
    Колизей - памятник древнеримской культуры (75-80 н.э.). Каменные ступени, ведущие к арене, где происходили гладиаторские бои, сводчатые каменные галереи предстают в пьесе Ахматовой в пародийном свете. Статуи, украшавшие трибуны Колизея, заменены гипсовой скульптурой "Девушки с веслом" (скульптор P.P. Иодко, 1936) - обязательным атрибутом парков культуры и отдыха, детских площадок и т.д. в городах и городках Советского Союза.

    <53>
    Снится улыбающейся Еве... - отсылка к стихотворениям Н. Гумилева "Сон Адама" и "Адам".

    <56>
    Черновой автограф одной из первых частей, возможно, приближенных к содержанию "ташкентской" редакции.

    <57>
    Черновой автограф, помета "2-й вариант", возможно, указывает на существование не известного нам 1-го варианта.

    Пусть была из волшебного дерева // Скрипка, что мне играла в Аду. - Ср. в стихотворении Н. Гумилева "Волшебная скрипка" (1908):
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка,
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры!

Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей...
(Гумилев, 1. С. 82).
    <58>
    Самый толстый - имеется в виду А.А. Жданов (1896-1948), главный идеолог коммунистической партии, член Политбюро ЦК; входил в ближайшее окружение Сталина, один из организаторов массовых репрессий 1930-1940 гг.

    <60>
    Афганец - так в Узбекистане называют горячий ветер, налетающий со стороны Афганистана.

    При мне хвалила Джойса... - Джойс Джеймс (1882 - 1941) - один из мэтров модернизма. Главы из его романа "Утес" на русском языке были опубликованы в журн. "Интернациональная литература" (1935. № 1-4, 9-12). Ранее отрывки печатались в "Новинках Запада" (М.;Л. 1925. № 1). Роман читался и перечитывался Ахматовой в подлиннике, был одним из ее любимых произведений. В те годы советским литературоведением Джойс классифицировался как реакционный писатель, оказавший вредное воздействие на развитие литературы: "Влияние творчества Джойса на буржуазную литературу разных стран способствовало углублению в ней декадентских тенденций и привело многих писателей в тупик алогизма". (Краткая литературная энциклопедия. Т. 2.1964. С. 655).
    Сцена судилища, по-видимому, наиболее приближена к первоначальному "ташкентскому" тексту.

    Торговала на Алайском рынке паспортами... - Алайский рынок - рынок-"толкучка" в Ташкенте.

    Переплыла реку Пяндж... - пограничная река, разделявшая Таджикистан с Афганистаном.

    Она это Зайченко и Ахметова сманила. - Постановление 1946 г. широко обсуждалось на собраниях не только деятелей литературы и искусства, но и в школах, на фабриках и заводах. Историю про Зайченко и Ахметова рассказал Ахматовой Евгений Рейн: "А вот случай совсем уж юмористический. Кстати, я его изложил по просьбе Анны Андреевны письменно, и она на моих глазах вложила эти листки в одну из своих книг ...
    Быть может, эта запись и теперь находится в архиве Ахматовой".
    На Кавказе к молодым поэтам подошел бродяга и, представясь бывшим заключенным, попросил денег: Я сидел по делу Зайченко и Ахмедова", - и он многозначительно подмигнул. И вдруг я понял, что Зайченко и Ахмедов - это перевранные им Зощенко и Ахматова. <...> Дело, молодые люди, государственное. Я по нему подписку давал, об нем когда-нибудь весь мир услышит, только для вас сообщаю: Зайченко ни в чем не виноват, его затянул Ахмедов... Мы уже все понимали, что нам пересказывается некая фольклорная байка по поводу ждановского постановления. Мы рассмеялись, и он получил свой гонорар.
    Анне Андреевне почему-то эта история очень понравилась. Может быть, она считала ее каким-то бредовым отражением истины..." (Рейн Е. Сотое зеркало (Запоздалые воспоминания) // Свою меж вас еще оставив тень... - М.: Наследие, 1992.С. 110 - 111 (Ахматовские чтения. Вып. 3).
Бібліотека ім. А. Ахматової (м. Київ)