Ахматова А.А. Стихотворения. Поэмы. Проза.
- М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2002. С. 559-564.


Лозинский
(Поздняя редакция)


Завтра день молитвы и печали.

    Меня познакомила с ним Лиза Куз<ьмина>-Кар<аваева> в 1911 на втором собрании Цеха поэтов1 [у нее] на Манежной площади. Это была великолепная квартира Лизиной матери (Пиленко), рожд<енной> чуть ли не Нарышкиной. Сама Лиза жила с Митей Куз<ьминым>-Кар<аваевым> по-студенчески. Внешне М<ихаил> Л<еонидович> был тогда элегантным петербуржцем и восхитительным остряком, но стихи были строгие, всегда высокие, свидетельствующие о напряженной духовной жизни2. Я считаю, что лучшее из написанных мне тогда стихов принадлежит ему ("Не забывшая"). Дружба наша началась как-то сразу и продолжалась до его смерти (31 янв<аря> 1955 г.). Тогда же, т. е. в 10-х годах, составился некий триумвират: Лозинский, Гумилев и Шилейко. С Лоз<инским> Гум<илев> играл в карты.
    Шилейко толковал ему Библию и Талмуд. Но главное, конечно,были стихи.
    Гум<илев> присоветовал Маковскому пригласить Лоз<инского> в секретари в "Аполлон". Лучшего подарка он не мог ему сделать. Бездельник и [лентяй] болтун Маковский (Papa Maco или Моль в перчатках) был за своим секретарем как за каменной стеной. Лоз<инский> прекрасно знал языки и был до преступности добросовестным человеком. Скоро он начал переводить, счастливо угадав, к чему "ведом"3. На этом пути он достиг великой славы и оставил образцы непревзойденного совершенства. Но все это гораздо позже. Тогда же он ездил с Тат<ьяной> Бор<исовной> в оперу, постоянно бывал в "Брод<ячей> Собак<е>" и возился с аполлоновскими делами. Это не помешало ему стать редактором нашего "Гиперборея"4 (ныне библ<иографическая> редкость) и держать корректуры моих книг. Он делал это безукоризненно, как все, что он делал5. Я капризничала, а он ласково говорил: "Она занималась со своим секретарем и была не в духе". Это на Тучке, когда мы смотрели "Четки"6, и через много, много лет ("Из шести книг", 1940): "Конечно, раз вы так сказали, так и будут говорить, но, может быть, лучше не портить русский язык". И я исправляла ошибку. Последняя его помощь мне: чтение рукописи "Марьон Делорм". Смотрел о<н> и мои "Письма Рубенса", для чего заходил в Ф<онтанный> Д<ом> после работы в Публ<ичной> библ<иотеке>.
    Во время голода М<ихаил> Л<еонидович> и его жена еле на ногах держались, а их дети были толстые, розовые, с опытной и тоже толстой няней. М<ихаил> Л<еонидович> был весь в фурункулах от недоедания...
    Лозинский кончил два факультета СПБ университета (юрид<ический> для отца и филолог<ический> для себя) и был образованней всех в Цехе. (О шилейкинском чаромутии не берусь судить.) Это он при мне сказал Осипу, чтобы тот исправил стих: "И отравительница Федра", потому что Федра никого не отравляла, а просто была влюблена в своего пасынка. Гуму он тоже не раз поправлял мифологические и прочие оплошности7. Они были на "ты" и называли друг друга по имени <и> отчеству. Целовались, здороваясь и прощаясь. Пили вместе так называемый "флогистон" (дешевое разливное вино). Оба, Лоз<инский> и Гум<илев>, свято верили в гениальность третьего (Шилея) и, что уже совсем непростительно, - в его святость. Это они (да простит им Господь) внушили мне, что равного ему нет на свете. Но это уже другая тема.

*    *    *

    В 20-х годах - тяжелые осложнения в личной жизни: он полюбил молодую девушку. Она была переводчицей8 и его ученицей. Никаких подробностей я не знаю и, если бы знала, не стала бы [писать], разумеется, их сообщать, но на каком-то вечере во "Вс<емирной> лит<ературе>" (Мо<ховая>, 36) она потребовала, чтобы он на ней женился, оставив семью. Все кончилось тем, что М<ихаил> Л<еонидович> оказался в больнице9. Она вышла замуж, но скоро умерла. Когда она умирала, он ходил в больницу - дежурил всю ночь.
    Хворал он долго и страшно. В 30-х год<ах> его постигло страшное бедствие: разрастание гипофиза, исказившее его. У него так болела голова, что он до 6-ти часов не показывался даже близким. Когда, наконец, справились с этим и с горловой чахоткой, пришла астма и убила его...
    Последней его радостью были театральные постановки его переводов. Он пригласил меня на "Валенсианскую вдову". В середине действия я шепнула ему: "Боже мой, М<ихаил> Л<еонидович>, - ни одной банальной рифмы. Это так странно слышать со сцены". "Кажется, - да", - ответил этот чудодей.
    "Собака на сене" всегда имела оглушител<ьный> успех.
    Он был с нами в первые дни войны 1914 г. Ему я всегда давала Колины письма с фронта (для "Аполлона") [и свои]. Наша переписка сохранилась.
    Мой рисунок Судейкина, кот<орый> всегда висел в кабинете М<ихаила> Л<еонидовича>, возник так. Я пришла с Судейкиным в редакцию "Аполлона". К Лозинскому, конечно. (У Мако я никогда не была.) Села на диван. С<ергей> Ю<рьевич> нарисовал меня на бланке "Ап<оллона>" и подарил Мих<аилу> Леонид<овичу>.
    1. О переводе "Гамлета" и испанцев (с цитатой). Мелкие, завистливые и невежеств<енные> люди уверяют, что "Гамлет" - тяжел, темен и т. п. Им не приходит в голову, что он именно таков в оригинале, а что Лоз<инский> умел быть легким, прозрачным, летучим, как никто, мы знаем хотя бы из испанских комедий: (цитата).
    2. О его советах (не читать чужой перевод, пока не кончишь свой). "Иначе память может сыграть с вами злую шутку".
    Теперь, когда я еду к себе в Будку, в Комарово, мне всегда надо проезжать мимо огромного дома на Кировском проспекте, и я вижу мраморную доску ("Здесь жил...") и думаю: "Здесь он жил, а теперь он живет в сердцах тех, кто знал его и никогда не забудет, потому что доброту, благородство и великодушие нельзя забыть".
    Как все люди искусства, Лоз<инский> влюблялся довольно легко. К моей Вале (она одно время работала в Публ<ичной> биб<лиотеке>) относятся "Тысячелетние глаза", "И с цепью маленькие руки..."10 (браслет от часов). И как истинный поэт предсказал свою смерть:
И будет страшное к нетлению готово.
    Это про свое тело. Еще молодой и здоровый, он словно видит себя, искаженного грозным недугом. (Стихи от нач<ала> 20-х г<одов>11.)
    Лозинский до тонкости знал орфографию и законы пунктуации чувствовал, как люди чувствуют музыку: "Точка-тире - такого знака нет по-русски, а у вас есть", - говаривал он, когда держал корректуру моих стихов.
"Ах! одна в семье умеет
Грамоте она", -
постоянно говорил про него Гум<илев>.
    Нечего говорить, что "Гиперборей" весь держался на Лозинском. Он, вероятно, почти всегда выкупал номер в типографии (кажется, 40 рб), держал корректуру и совместно с синдиками приглашал сотрудников.
    В другом месте я уже писала ("Листки из дневника"), что когда был прокламирован акмеизм (1911), Лоз<инский> (и В.В. Гиппиус) отказались примкнуть к новой школе. Кажется, даже от Бальмонта М<ихаил> Л<еонидович> не хотел отречься, что, на мой взгляд, уже чрезмерно.
    "Многомятежно ремесло твое, о Царица", - (часто говорил) говаривал мне Лозинский, а я так и не знаю, откуда это. Очевидно, из каких-то древних русских письменных памятников.
    Когда Шилейко женился на мне, он почти перестал из-за своей сатанинской ревности видеться с Лозинским. Мих<аил> Леон<идович> не объяснялся с ним и только грустно сказал мне: "Он изгнал меня из своего сердца".
    Ивановский, ученик и секретарь М<ихаила> Л<еонидовича>, сказал мне, что Лоз<инский> ни одно письмо не отправлял, не оставив себе копии. Таким образом, я могу быть уверена, что все его письма ко мне существуют, несмотря на то что оригиналы большинства из них погибли у меня, потому что все, что у меня, неизбежно гибнет...
    Чем больше я пишу, тем больше вспоминаю. Какие-то дальние поездки на извозчике, когда дождь уютно барабанит по поднятому верху пролетки и запах моих духов (Avia) сливается с запахом мокрой кожи, и вагон Царскосельской ж<елезной> д<ороги> (это целый мир), и собрания Цеха, когда М<ихаил> Л<еонидович> говорил своим незабываемым голосом. (Как страшно мне было услышать этот голос на вечере Его памяти в Союзе, когда откуда-то сверху М<ихаил> Л<еонидович> стал читать которую-то песнь "Ада".) О [его] гражданском мужестве Лозинского знали все вокруг, но когда на собрании (1950) Правления, [когда] при восстановлении меня в Союзе ему было поручено сказать речь, все вздрогнули, когда он [очень смело] припомнил слова Ломоносова о том, что скорее можно отставить Академию от него, чем наоборот. А про мои стихи сказал, что они будут жить столько же, как язык, на котором они написаны. Я с ужасом смотрела на потупленные глаза Вел<икого> Пис<ателя> Зем<ли> Русс<кой>, когда звучала эта речь. Время было серьезное. Лева сидел, и я была вне закона, как, впрочем, почти всегда.
<Нач. 1966>


Примечания


    1. На этот вечер не пошел Блок (см. "Записные книжки"). вверх
    2. Это те стихи, которые обычно никто не любит. Его и не любили. "Горный ключ" успеха не имел. вверх
    3. См. "Бенвенуто Челлини". Пер. Лозинского. вверх
    4. И даже устраивать гиперборейские Пятницы в своем доме. (См.: "По пятницам в "Гиперборее / [Цветник] Расцвет акмеистичных роз..." вверх
    5. А какие-то чудаки читали доклады: "Пунктуация Ахматовой". вверх
    6. "Вечер" он не смотрел. вверх
    7. Например, Самотрасская победа - Самофракийская. вверх
    8. Конечно, и сама писала, и даже неплохо. вверх
    9. Он много и подолгу лежал в больницах. Я всегда его навещала. Раз он сказал мне: "У меня так болела нога, что, когда я увидел первого человека с воли, - я заплакал". А когда он показал мне (в Мариинской больнице) фотоснимок разросшегося гипофиза, сказал: "Здесь мне скажут, когда я умру". Сказал это совершенно спокойно. вверх
    10. Напечатано в альманахе Цеха поэтов (стр...) вверх
    11. Напечатано там же. вверх
Бібліотека ім. А. Ахматової (м. Київ)