Поэма без героя
Триптих
Ленинград – Ташкент – Москва
1956


Третья редакция

Deus conservat omnia

Девиз в гербе на воротах дома,
в котором я жила,
когда писала поэму


Вместо предисловия

   

Она пришла ко мне в ночь на 27 декабря 1940 г., прислав, как вестника, еще осенью один небольшой отрывок.
    Я не звала ее. Я даже не ждала ее в тот холодный и темный день моей последней ленинградской зимы.
    Ее появлению предшествовало несколько мелких и незначительных фактов, которые я не решаюсь назвать событиями.
    В ту ночь я написала два куска первой части («1913») и «Посвящение». В начале января я почти неожиданно для себя написала «Решку», а в Ташкенте (в два приема) – «Эпилог», ставший третьей частью поэмы, и сделала несколько существенных вставок в обе первые части. (Работу над поэмой я продолжала и после возвращения в Ленинград, т. е. 1 июня 1944 г.).
    Я посвящаю эту поэму памяти ее первых слушателей – моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во время осады.
    Их голоса я слышу и вспоминаю их отзывы теперь, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор стал для меня навсегда оправданием этой вещи.
    8 апреля 1943
    Ташкент

    До меня часто доходят слухи о превратных и нелепых толкованиях «Поэмы без героя». И кто–то даже советует мне сделать поэму более понятной.
    Я воздержусь от этого.
    Никаких третьих, седьмых и двадцать девятых смыслов поэма не содержит.
    Ни изменять, ни объяснять ее я не будуI.
    «Еже писахъ – писахь».
    Ноябрь 1944 г.
    Ленинград

Первое посвящение

                                    Памяти Вс. Кн–ва
... а так как мне бумаги не хватило,
я на твоем пишу черновике.
И вот чужое слово проступает
и, как тогда снежинка на руке,
доверчиво и без упрека тает.
И темные ресницы Антиноя
вдруг поднялись – и там зеленый дым,
и ветерком повеяло родным...
Не море ли?
            Нет, это только хвоя
могильная, и в накипаньи пен
все ближе, ближе...
            Marche funebre...
                                Шопен...
26 декабря 1940 г.
(ночь)
Фонтанный Дом

Второе посвящение

                                О А. Глебовой–Судейкиной
Ты ли, Путаница–Психея,
    Черно–белым веером вея,
        Наклоняешься надо мной.
Хочешь мне сказать по секрету,
    Что уже миновала Лету
        И иною дышишь весной.
Не диктуй мне, сама я слышу:
    Теплый ливень уперся в крышу,
        Шепоточек слышу в плюще.
Кто–то маленький жить собрался,
    Зеленел, пушился, старался
        Завтра в новом блеснуть плаще.
Сплю –
        она одна надо мною.
    Ту, что люди зовут весною,
        Одиночеством я зову.
Сплю –
        мне снится молодость наша,
    Та, ЕГО миновавшая чаша,
        Я ее тебе наяву,
Если хочешь, отдам на память,
    Словно в глине чистое пламя
        Иль подснежник в могильном рву.
25 мая 1945 г.
Шереметевский Дом

Часть первая
Тысяча девятьсот тринадцатый год
Петербургская повесть

Di rider finirai
Pria dell' aurora.
Don Ciouanni

Вступление

Из года сорокового,
    Как с башни, на все гляжу.
        Как будто прощаюсь снова
            С тем, с чем давно простилась,
                Как будто перекрестилась
                    И под темные своды схожу.
1941 год – Август
(Осажденный Ленинград)

I

In my hot youth – when
George The Third was King.
Byron


Новогодний вечер. К. автору, вместо того, кого ждали, приходят тени прошлого – под видом ряженых. (Лирическое отступление). Маскарад. Поэт. Призрак.

Я зажгла заветные свечи,
Чтобы этот светился вечер,
И вдвоем с ко мне не пришедшим
    Сорок первый встречаю год.
    Но...
    Господняя сила с нами!
В хрустале утонуло пламя,
    «И вино, как отрава, жжет»*
Это всплески жестокой беседы,
    Когда все воскресают бреды,
        А часы все еще не бьют...
Нету меры моей тревоге,
    Я, как тень, стою на пороге,
        Стерегу последний уют.
И я слышу звонок протяжный,
    И я чувствую холод влажный,
        Каменею, стыну, горю...
И, как будто припомнив что–то,
    Повернувшись вполоборота,
        Тихим голосом говорю:
«Вы ошиблись: Венеция дожей –
Это рядом...
        Но маски в прихожей,
И плащи, и жезлы, и венцы
    Вам придется сегодня оставить.
Вас я вздумала нынче прославить,
        Новогодние сорванцы!
    Этот Фаустом, тот Дон Жуаном,
    А какой–то еще с тимпаном
        Козлоногую приволок.
И для них расступились стены,
Вспыхнул свет, завыли сирены,
        И, как купол, вспух потолок.
Что мне Гамлетовы подвязки!
    Что мне поступь Железной Маски!
        Я сама пожелезней тех...
И чья очередь испугаться,
Отшатнуться, отпрянуть, сдаться
        И замаливать давний грех?!
Ясно все:
        Не ко мне, так к кому же!*
Не для них здесь готовился ужин,
И не им со мной по пути,
        Прячет что–то под фалдой фрака
        Тот, кто хром и любезен.
                    Однако,
Я надеюсь. Владыку Мрака
Вы не смели сюда ввести?
_____________
* Отчего мои пальцы словно в крови
И вино, как отрава, жжет
(«Новогодняя баллада»).
* Три «к» выражают замешательство автора.

* * *

Веселиться – так веселиться!
Только как же могло случиться,
        Что одна я из всех жива!
Завтра утро меня разбудит,
    И в лицо мне смеяться будет
        Заоконная синева.
          Но мне страшно: войду сама я,
          Шаль турецкую не снимая,
          Улыбнусь всем и замолчу.
          С той, какою была когда–то,
    До долины Иосафата*
        Снова встретиться не хочу.
_____________
* Долина Иосафата – предполагаемое место Страшного Суда.

* * *

Я забыла ваши уроки,
    Краснобаи и лжепророки,
Но меня не забыли вы.
        Как в прошедшем грядущее зреет,
        Так в грядущем прошлое тлеет –
Страшный праздник мертвой листвы.
 

* * *

(Звук шагов, тех, которых нету,
К По сияющему паркету,
    И сигары синий дымок.
У И во всех зеркалах отразился
Человек, что не появился
Р И проникнуть сюда не мог.
Он не лучше других и не хуже,
С Но не веет Летейской стужей,
И в руке его теплота.
И Гость из Будущего – неужели
        Он придет ко мне в самом деле,
В Повернув налево с моста?..)

С детства ряженых я боялась:
    Мне всегда почему–то казалось,
        Что какая–то лишняя тень
Среди них без лица и названья
    Затесалась...
        Откроем собранье
      В новогодний торжественный день!
Ту полночную Гофманиану
    Разглашать я по свету не стану
  И других бы просила...
                    Постой,
Ты как будто не значишься в списках,
    В калиострах, магах, лизискахII,
  Полосатой наряжен верстой,
    Размалеванный пестро и грубо –
    Ты...
        ровесник Мамврийского дуба,
        Вековой собеседник луны.
        Не обманут притворные стоны,
    Ты железные пишешь законы,
    Хаммураби, ликурги, солоны
У тебя поучиться должны.
    Существо это странного нрава.
    Он не ждет, чтоб подагра и слава
    Впопыхах усадили его
    В юбилейные пышные кресла,
    А несет по цветущему вереску,
    По пустыням свое торжество.
    И ни в чем не повинен: ни в этом,
    Ни в другом и ни в третьем...
                    Поэтам
    Вообще не пристали грехи.
Проплясать пред Ковчегом Завета
Или сгинуть...
            Да что там! Про это
        Лучше их рассказали стихи.
Крик петуший нам только снится,
    Ночь бездонна и длится, длится, –
        Петербургская чертовня.
    В узких окнах звезды не видно,
        И удушлива, пряна, бесстыдна
            Маскарадная болтовняIII.
    Крик:
        «Героя на авансцену!»
        Не волнуйтесь, дылде на смену
            Непременно выйдет сейчас
        И споет о священной мести...
            Что ж вы все убегаете вместе,
            Словно каждый нашел по невесте,
        Оставляя с глазу на глаз
    Меня в сумраке с этой рамой,
        Из которой глядит тот самый,
    До сих пор не оплаканный час?

К (ЭТО ВСЕ НАПЛЫВАЕТ НЕ СРАЗУ.
У КАК ОДНУ МУЗЫКАЛЬНУЮ ФРАЗУ.
Р СЛЫШУ НЕСКОЛЬКО СБИВЧИВЫХ СЛОВ...
С         ПОСЛЕ - ЛЕСТНИЦЫ ПЛОСКОЙ СТУПЕНИ,
И ВСПЫШКИ ГАЗА И В ОТДАЛЕНЬИ
В ЯСНЫЙ ГОЛОС: Я К СМЕРТИ ГОТОВ.)

    Смерти нет – это всем известно,
    Повторять это стало пресно,
    А что есть – пусть расскажут мне.
    Кто стучится?! Ведь всех впустили
        Это гость зазеркальный,
                        Или
            То, что вдруг мелькнуло в окне.

* * *

Шутки месяца молодого,
    Или вправду там кто–то снова
        Между печкой и шкафом стоит?
Бледен лоб, и глаза закрыты...
    Значит, хрупки могильные плиты,
    Значит, мягче воска гранит...
Вздор, вздор, вздор! – От такого вздора
Я седою сделаюсь скоро
        Или стану совсем другой.
          Что ты манишь меня рукой?!

ЗА ОДНУ МИНУТУ ПОКОЯ
Я ПОСМЕРТНЫЙ ОТДАМ ПОКОЙ.

II

  Ты сладострастней, ты телесней
Живых, блистательная тень!
Баратынский

С портрета сходит героиня. Автор говорит с ней и о ней. Полночь

Распахнулась атласная шубка!
……………………………………
«Не сердись на меня, голубка,
Не тебя, а себя казню.
            Все равно, подходит расплата,
Видишь, там, за вьюгой крупчатой,
        Театральные арапчата
Затевают опять возню.
            А вокруг старый город Питер, -
           (Что народу бока повытер,
            Как тогда народ говорил).
В гривах, в сбруях, в мучных обозах,
В размалеванных чайных розах
        И под тучей вороньих крыл.
Но летит, улыбаясь мнимо,
        Осиянна, непостижима
Над Маринскою сценой prima
И острит опоздавший сноб,
    Звук оркестра, как с того света, -
Не предчувствием ли рассвета
    По рядам пробежал озноб.

* * *

Как парадно звенят полозья
И волочится полость козья...
        Мимо, тени! - Он там один.
            На стене его тонкий профиль.
        Гавриил или Мефистофель
Твой, красавица, паладин.
…………………………………
И моим поведано словом,
Как вы были в пространстве новом,
Как вне времени были вы, -
И в каких хрусталях полярных,
И в каких сияньях янтарных
Там у берега Леты - Невы.

Ты сбежала сюда с портрета
        И пустая рама до света
            На стене тебя будет ждать.
Так пляши одна без партнера.
Я же роль античного хора
На себя согласна принять.
           (Может быть, мне было б приятно
            Вмять тебя в полотно обратно,
            Если бы не такая ночь,
            Когда нужно платить по счету...
            А дурманящую дремоту
            Мне трудней, чем смерть, превозмочь.)
       

* * *

    Ты в Россию пришла ниоткуда,
О, мое белокурое чудо,
            Коломбина десятых годов!
Что глядишь ты так смутно и зорко,
        Петербургская кукла, актерка,
            Ты - один из моих двойников.
К прочим титулам надо и этот
Приписать. О, подруга поэтов,
            Я наследница славы твоей.
            Здесь под музыку дивного мэтра,
            Ленинградского дикого ветра
                Вижу танец придворных костей...

            Оплывают венчальные свечи,
        Под фатой поцелуйные плечи,
Храм гремит: «Голубица, гряди!»
                Горы пармских фиалок в апреле -
                И свиданье в Мальтийской Капелле,
                Как проклятье в твоей груди.
                       

* * *

            Дом пестрей комедьянтской фуры -
                Облупившиеся амуры
            Охраняют Венерин алтарь.
                Спальню ты убрала, как беседку,
                Деревенскую девку-соседку
            Не узнает веселый скобарь3.

            И подсвечники золотые,
            И на стенах лазурных святые -
            Полукрадено это добро...
            Вся в цветах, как «Весна» Боттичелли.
            Ты друзей принимала в постели,
            И томился дежурный Пьеро.
            Твоего я не видела мужа,
            Я, к стеклу приникавшая стужа
            Или бой крепостных часов,
                Ты не бойся! - дома не мечу.
        Выходи ко мне смело навстречу
    Гороскоп твой давно готов...»

IIІ

Любовь прошла, и стали ясны
И близки смертные черты.
Вс. Князев (1913)

То был последний год...
М. Лозинский

 

Петербург в 1913 году. Лирическое отступление: Воспоминание в Царском Селе. Развязка.

Были святки кострами согреты,
    И валились с мостов кареты,
        И весь траурный город плыл
          По неведомому назначенью,
          По Неве иль против теченья, –
    Только прочь от своих могил.
На Галерной чернела арка,
    В Летнем тонко пела флюгарка,
        И серебряный месяц ярко
            Над серебряным веком стыл.
Оттого, что по всем дорогам,
    Оттого, что ко всем порогам
        Приближалась медленно тень. –
Ветер рвал со стены афиши,
    Дым плясал вприсядку на крыше,
        И кладбищем пахла сирень.
И царицей Авдотьей заклятый.
    Достоевский и бесноватый.
        Город в свой уходил туман –
И выглядывал вновь из мрака...
Старый питерщик и гуляка!
    Как пред казнью бил барабан.
        И всегда в духоте морозной,
Предвоенной, блудной и грозной,
        Непонятный таился гул...
          Но тогда он был слышен глухо,
    Он почти не касался слуха
    И в сугробах невских тонул.
Словно в зеркале страшной ночи
И беснуется и не хочет
        Узнавать себя человек,
А по набережной легендарной
    Приближается не календарный, –
        Настоящий Двадцатый Век.
   

* * *

К (А сейчас бы домой скорее,
Камероновой Галереей
У В ледяной таинственный сад,
Где безмолвствуют водопады,
Р Где все   д e в я m ь*   мне будут рады,         * Музы
Как бывал ты когда-то рад.
С Там, за островом, там, за садом,
Разве мы не встретимся взглядом
И Наших прежних ясных очей?
Разве ты мне не скажешь снова
В Победившее
                         смерть
                            слово
И разгадку жизни моей?)


Кто застыл у померкших окон,
    На чьем сердце палевый локон,
        У кого пред глазами тьма? –
    Помогите, еще не поздно!
Никогда ты такой морозной
    И чужою, ночь, не была.
Ветер, полный балтийской соли,
Бал мятелей на Марсовом Поле.
И невидимых звон копыт...
  И безмерная в том тревога.
    Кому жить осталось немного
      И кто будет навек забыт.
Он за полночь под окнами бродит,
    На него беспощадно наводит
        Тусклый луч угловой фонарь, –
И он видел, как стройная маска
    На обратном «Пути из Дамаска»
Возвратилась домой... не одна!
    На площадке пахнет духами,
И драгунский корнет со стихами
И с бессмысленной смертью в груди
    Позвонит, если смелости хватит...
    Он мгновенье последнее тратит,
    Чтобы славить тебя.
                        Гляди:
Не в проклятых Мазурских болотах,
Не на синих Карпатских высотах,
    Он – на твой порог.
        Поперек...
    Да простит тебе Бог!

К (Столько гибелей шло к поэту.
У Глупый мальчик: он выбрал эту.
Р Первых он не стерпел обид,
С Он не знал, на каком пороге
И         Он стоит и какой дороги
В Перед ним откроется вид.)

* * *

Это я – твоя старая совесть,
разыскала сожженную повесть
и на край подоконника
в доме покойника.
положила –
            и на цыпочках ушла.

Послесловие


Все в порядке: лежит поэма
И, как свойственно ей, молчит.
Ну, а вдруг как вырвется тема,
Кулаком в окно застучит, –
И на зов этот издалека
Вдруг откликнется страшный звук
Клокотание, стон и клекот,
И виденье скрещенных рук?..


Часть вторая
Intermezzo
(Решка)

...Я воды Леты пью,
Мне доктором запрещена унылость.
Пушкин

...Жасминный куст,
Где Данте шел, и воздух пуст.
H. К.

Место действия – Фонтанный Дом. Время – январь 1941. Автор говорит о поэме «1913 год» и о многом другом – в частности, о романтической поэме начала XIX в (которую он называет Столетней чаровницей). Автор ошибочно полагал, что дух этой поэмы ожил в его Петербургской повести.

I

Мой редактор был недоволен,
Клялся мне, что занят и болен,
Засекретил свой телефон.
Бормотал: «Там три темы сразу!
Дочитав последнюю фразу,
Не поймешь, кто в кого влюблен,

II

Кто, когда и зачем встречался,
Кто погиб, и кто жив остался,
И кто автор, и кто герой, –
И к чему нам сегодня эти
Рассуждения о поэте
И каких–то призраков рой».

III

Я ответила: «Там их трое –
Был один наряжен верстою,
А другой как демон одет, –
Чтоб они столетьям достались,
Их стихи за них постарались...
Третий прожил лишь двадцать лет,

IV

И мне жалко его». И снова
Выпадало за словом слово,
Музыкальный ящик гремел,
И над тем надбитым флаконом
Языком кривым и зеленым
Яд неведомый пламенел.

V

А во сне все казалось, что это
Я пишу для кого–то либретто,
И отбоя от музыки нет.
А ведь сон – это тоже вещица,
Soft embalmerV. Синяя Птица.
Эльсинорских террас парапет.

VI

И сама я была не рада,
Этой адской арлекинады
Издалека заслышав вой.
Все надеялась я, что мимо
Пронесется, как хлопья дыма,
Сквозь таинственный сумрак хвои.

VII

Не отбиться от рухляди пестрой.
Это старый чудит Калиостро –
Сам изящнейший сатана,
Кто над мертвым со мной не плачет,
Кто не знает, что совесть значит
И зачем существует она.

VIII

Карнавальной полночью римской
И не пахнет. Напев Херувимской
У ампирных церквей дрожит.
В дверь мою никто не стучится,
Только зеркало зеркалу снится,
Тишина тишину сторожит.

IX

И со мною моя «Седьмая»,
Полумертвая и немая,
Рот ее сведен и открыт,
Словно рот трагической маски,
Но он черной замазан краской
И сухой землей набит.

X

………………………………
И проходят десятилетья:
Пытки, ссылки и казни – петь я,
Вы же видите, не могу.

XI

И особенно, если снится
То, что с нами должно случиться:
Смерть повсюду – город в огне,
И Ташкент в цвету подвенечном..
Скоро там о верном и вечном
Ветр Азийский расскажет мне.

XII

……………………………………
<ХIII> Я ль растаю в казенном гимне?
Не дари, не дари, не дари мне
Диадему с мертвого лба.
Скоро мне нужна будет лира,
Но Софокла уже, не Шекспира,
На пороге стоит – Судьба.

И была для меня та тема,
Как раздавленная хризантема
На полу, когда гроб несут.
Между «помнить» и «вспомнить», други,
Расстояние, как от Луги
До страны атласных баутVI.

XV

Бес попутал в укладке рыться...
Ну, а все же может случиться,
Что во всем виновата я.
Я – тишайшая, я – простая,
«Подорожник», «Белая стая»...
Оправдаться... но как, друзья?

XVI

Так и знай: обвинят в плагиате..
Разве я других виноватей?
Впрочем, это мне все равно.
Я согласна на неудачу
И смущенье свое не прячу...
У шкатулки ж двойное дно.

XVII

И сознаюсь, что применила
Симпатические чернила...
Я зеркальным письмом пишу,
И другой мне дороги нету –
Чудом я набрела на эту,
И расстаться с ней не спешу.

XVIII

А столетняя чаровница
Вдруг очнулась и веселиться
Захотела. Я ни при чем.
Кружевной роняет платочек,
Томно щурится из–за строчек
И брюлловским манит плечом.

XIX

Я пила ее в капле каждой
И, бесовскою черной жаждой
Одержима, не знала, как
Мне разделаться с бесноватой:
Я грозила ей Звездной Палатой
И гнала на родной чердак –

XX

В темноту, под Манфредовы ели,
И на берег, где мертвый Шелли,
Прямо в небо глядя, лежал, –
И все жаворонки всего мираVII
Разрывали бездну эфира,
И факел Георг держалVIII.

XXI

Но она твердила упрямо:
«Я не та английская дама
И совсем не Клара Газуль,
Вовсе нет у меня родословной,
Кроме солнечной и баснословной,
И привел меня сам июль.

XXII

А твоей двусмысленной славе,
Двадцать лет лежавшей в канаве,
Я еще не так послужу,
Мы с тобой еще попируем,
И я царским моим поцелуем
Злую полночь твою награжу».
3–5 января 1942 года
Фонтанный Дом

 

Часть третья
Эпилог

Люблю тебя, Петра творенье.
«Медный всадник»

Моему городу
Так под кровлей Фонтанного Дома,
Где вечерняя бродит истома
С фонарем и связкой ключей, –
Я аукалась с дальним эхом,
Неуместным смущая смехом
Непробудную сонь вещей;
Где, свидетель всего на свете,
На закате и на рассвете
Смотрит в комнату старый клен
И, предвидя нашу разлуку,
Мне иссохшую черную руку,
Как за помощью, тянет он.
А земля под ногой гудела,
И такая звезда – глядела*                         * Марс
В мой еще не брошенный дом,
И ждала условного звука...
Это где–то там – у Тобрука,
Это где–то здесь – за углом.
Ты не первый и не последний
Темный слушатель светлых бредней,
Мне какую готовишь месть?
Ты не выпьешь, только пригубишь
Эту горечь из самой глуби –
Это вечной разлуки весть.
Не клади мне руку на темя –
Пусть теперь остановится время
На тобою данных часах.
Нас несчастие не минует,
И кукушка не закукует
В опаленных наших лесах...

А за проволокой колючей,
В самом сердце тайги дремучей –
Я не знаю, который год –
Ставший горстью лагерной пыли,
Ставший сказкой из страшной были,
Мой двойник на допрос идет.
А потом он идет с допроса,
Двум посланцам Девки безносой
Суждено охранять его.
И я слышу даже отсюда, –
Неужели это не чудо! –
Звуки голоса своего:

        За тебя я заплатила
                Чистоганом,
        Ровно десять лет ходила
                Под наганом.
        Ни налево, ни направо
                Не глядела,
        А за мной худая слава
            Шелестела.

А не ставший моей могилой,
Ты, гранитный, кромешный, милый,
Побледнел, помертвел, затих.
Разлучение наше мнимо:
Я с тобою неразлучима.
Тень моя на стенах твоих,
Отраженье мое в каналах,
Звук шагов в Эрмитажных залах,
Где со мною мой друг бродил,
И на старом Волковом Поле,
Где могу я рыдать на воле
Над безмолвьем братских могил.
Всё, что сказано в первой части
О любви, измене и страсти,
    Обратилось сегодня в прах.
И стоит мой Город зашитый...
Тяжелы надгробные плиты
    На бессонных твоих очах.
Мне казалось, за мной ты гнался,
Ты, что там погибать остался
В блеске шпилей, в отблеске вод.
Не дождался желанных вестниц...
Над тобой – лишь твоих прелестниц,
Белых ноченек хоровод...
А веселое слово – дома –
Никому теперь не знакомо,
Все в чужое глядят окно.
Кто в Ташкенте, кто в Нью–Йорке,
И изгнания воздух горький –
Как отравленное вино.
Все вы мной любоваться могли бы,

Когда в брюхе летучей рыбы
Я от злой погони спаслась
И над Ладогой и над лесом,
Словно та, одержимая бесом,
Как на Брокен ночной неслась.
(А за мною, тайной сверкая
И назвавши себя «Седьмая»,
На неслыханный мчалась пир,
Притворившись нотной тетрадкой,
Знаменитая ленинградка
Возвращалась в родной эфир).
………………………………
И уже предо мною прямо
Леденела и стыла Кама.
И «Quo vadis?»X – кто–то сказал
Но не дал шевельнуть устами,
Как тоннелями и мостами
Загремел сумасшедший Урал.
И открылась мне та дорога,
По которой ушло так много,
По которой сына везли,
И был долог путь погребальный
Средь торжественной и хрустальной
Тишины Сибирской земли.
От того, что сделалось прахом,
Не сраженная смертным страхом
И отмщения зная срок,
Опустивши глаза сухие
И сжимая уста, Россия
В это время шла на Восток.
И самой же себе навстречу
Непреклонно в грозную сечу,
    Как из зеркала наяву,
Ураганом – с Урала, с Алтая,
Долгу верная, молодая,
    Шла Россия спасать Москву.
Окончено в Ташкенте,
18 августа 1942 года.

 


Примечания


I Из письма к N.N.
    …и Вы, зная обстановку моей тогдашней жизни, можете судить об этом лучше многих.
    Осенью 1940, разбирая мой старый (впоследствии погибший во время осады) архив, я наткнулась на давно бывшие у меня письма и стихи, прежде не читанные мной, («Бес попутал в укладке рыться»). Они относились к трагическому событию 1913 г., о котором повествуется в «Поэме без героя».
    Тогда я написала стихотворный отрывок – «Ты в Россию пришла ниоткуда...» в связи с стихотворением «Современница». Вы даже, может быть, еще помните, как я читала Вам оба эти стихотворения в Фонтанном Доме в присутствии старого шереметевского клена («А свидетель всего на свете...»).
    В бессонную ночь 26–27 декабря этот стихотворный отрывок стал неожиданно расти и превращаться в первый набросок «Поэмы без героя» –). История дальнейшего роста поэмы кое–как изложена в бормотании под заглавием «Вместо предисловия».
    Вы не можете себе представить, сколько диких, нелепых и смешных толков породила эта «Петербургская повесть». Строже всего, как это ни странно, ее судили мои современники и их обвинения сформулировал в Ташкенте X., когда сказал, что я свожу какие–то старые счеты с эпохой (10–ые годы) и с людьми, которых или уже нет, или которые не могут мне ответить. Тем же, кто не знает этих счетов, поэма будет непонятна и неинтересна.
    Другие (в особенности женщины) считали, что «Поэма без героя» – измена какому–то прежнему «идеалу» и, что еще хуже, разоблачение моих давних стихов («Четки»), которые они «так любят».
_________
–) Его я читала на моем вечере в Союзе Писателей в марте 1941.

    Так в первый раз в жизни я встретила вместо потока патоки, иногда превращающего поэта в идиота, искреннее негодование читателей и это, естественно, вдохновило меня...–) ............................................ и я совсем перестала писать стихи... и все же в течение пятнадцати лет эта поэма неожиданно, как припадки какой–то неизлечимой болезни, вновь настигала меня и я не могла от нее оторваться, дополняя и исправляя, по–видимому оконченную вещь.

Я пила ее в капле каждой
И, бесовскою черной жаждой
Одержима, не знала как
Мне разделаться с бесноватой...

И не удивительно, что У., как Вам известно, сказала мне: «Ну, вы пропали, она вас никогда не отпустит».
    Но... я замечаю, что письмо мое длиннее, чем ему следует быть, а мне еще надо...
1955. 27 мая
Москва.
вверх
______
–) Кусок письма кем–то сожжен.

II Лизиска – псевдоним императрицы Мессалины в римских притонах. вверх
III По совершенно непроверенным слухам, в рукописи за этим стихом шла следующая строфа:

«Уверяю, это не ново...»
«Вы дитя, синьор Казанова...»
    «На Исакьевской ровно в шесть...
        Как–нибудь побредем по мраку,
Мы отсюда еще в «Собаку»...
        Вы отсюда куда? –
                «Бог весть!»

Еще менее достоверно:

Всех наряднее и всех выше,
Хоть не видит она и не слышит –
Голова герцогини Ламбаль...
А смиренница – голубица
Гулит, синие вскинув ресницы:
«Que me vent mon Prince Camaval?!» вверх

lV Скобарь – обидное прозванье псковичей. вверх
V Soft embalmer – см. Сонет Китса «То the Sleep» («К сну») вверх
VI Баута – венецианская полумаска с накидкой. вверх
VII Жаворонки – см. знаменитое стихотворение Шелли «То the Skylark» («К жаворонку») вверх
VIII Георг – лорд Байрон. вверх
IX Седьмая – Ленинградская симфония Шостаковича. Автор вывез на самолете из осажденного города Первую часть этой симфонии (29 сентября 1941 г.) вверх
X «Quo vadis?» – куда идешь? вверх

   

 

Бібліотека ім. А. Ахматової (м. Київ)

Интернет магазин музыкальных инструментов Киев!