Северные элегии


Всё в жертву памяти твоей...
Пушкин

ПЕРВАЯ
Пpeдыстоpия


Я теперь живу не там...
Пушкин


Россия Достоевского. Луна
Почти на четверть скрыта колокольней.
Торгуют кабаки, летят пролетки,
Пятиэтажные растут громады
В Гороховой, у Знаменья, под Смольным.
Везде танцклассы, вывески менял,
А рядом: «Henriette», «Basile», «Andre»
И пышные гроба: «Шумилов-старший»:
Но, впрочем, город мало изменился.
Не я одна, но и другие тоже
Заметили, что он подчас умеет
Казаться литографией старинной.
Не первоклассной, но вполне пристойной,
Семидесятых, кажется, годов.
Особенно зимой, перед рассветом
Иль в сумерки — тогда за воротами
Темнеет жесткий и прямой Литейный,
Еще не опозоренный модерном,
И визави меня живут — Некрасов
И Салтыков... Обоим по доске
Мемориальной. О, как было б страшно
Им видеть эти доски! Прохожу.
А в Старой Руссе пышные канавы,
И в садиках подгнившие беседки,
И стекла окон так черны, как прорубь,
И мнится, там такое приключилось,
Что лучше не заглядывать, уйдем.
Не с каждым местом сговориться можно.
Чтобы оно свою открыло тайну
(А в Оптиной мне больше не бывать...).
Шуршанье юбок, клетчатые пледы,
Ореховые рамы у зеркал,
Каренинской красою изумленных,
И в коридорах узких те обои,
Которыми мы любовались в детстве,
Под желтой керосиновою лампой,
И тот же плюш на креслах…
Всё разночинно, наспех, как-нибудь...
Отцы и деды непонятны. Земли
Заложены. И в Бадене — рулетка.

И женщина с прозрачными глазами
(Такой глубокой синевы, что море
Нельзя не вспомнить, поглядевши в них),
С редчайшим именем и белой ручкой,
И добротой, которую в наследство
Я от нее как будто получила, —
Ненужный дар моей жестокой жизни…

Страну знобит, а омский каторжанин
Всё понял и на всем поставил крест.
Вот он сейчас перемешает всё
И сам над первозданным беспорядком,
Как некий дух, взнесется. Полночь бьет.
Перо скрипит, и многие страницы
Семеновским припахивают плацем.

Так вот когда мы вздумали родиться
И, безошибочно отмерив время,
Чтоб ничего не пропустить из зрелищ
Невиданных, простились с небытьем.

3 сентября 1940
Ленинград
Октябрь 1943
Ташкент

 

 

 

Nördliche Elegien


Zum Opfer dir, - dir zum Gedächtnis . . .
Puschkin

DIE ERSTE,
Vorgeschichte


Nicht leb ich dort jetzt. . .
Puschkin


Das Rußland Dostojewskis. Fast ein Viertel
Des Monds Verdeckt der hohe Glockenturm.
Die Kneipen zechen. Droschken fliehn vorüber.
Und Ungeheuer wachsen fünfgeschössig
In der Gorochowaja, am Snamenje
Und Smolny auf. Tanzschulen. Wechslerstuben.
„Basile“, „Andre“ und prachtgeprotzte Särge:
„Schumilow senior“. Doch im übrigen
Hat sich die alte Hauptstadt kaum verändert.
Nicht mir allein, auch andern fiel es auf,
Daß oft sie einem alten Steindruck gleicht,
Zwar mindern Rangs, doch von geübten Händen,
Von anno siebzig, wenn der Schein nicht trügt.
Zumal im Winter - noch vor Tagesgraun,
Im Dämmer auch - da breitet vor dem Haustor
Sich der Litejny, hart und grad und dunkel,
Noch nicht entstellt vom Schandgeist der Moderne.
Mir gegenüber lehnt das Haus Nekrassows
Und Saltykows. Und Zeugnis gibt von beiden
Je eine Ehrentafel. Wie erschräken
Bei ihrem Anblick sie! Ich geh vorüber.
Staraja Russa aber - seichte Gräben
Und in den Gärtchen altersmorsche Lauben -
So schwarz die Scheiben wie ein Söll im Eis.
Uns deucht, als sei ein Dunkles dort geschehen,
Das wir nicht schauen möchten, laß uns eilen.
Denn manche Stätte wehrt sich unsrer Freundschaft
Und niemals gibt sie ihr Geheimnis preis.
(So kehr ich nie nach Optina zurück ...).
Rascheln von Röcken und karierten Plaids,
Geschweifte Nußholzrahmen an den Spiegeln,
Starr von der Schönheit der Karenina;
In engen Korridoren die Tapeten,
Die einstmals in der Kindheit uns erfreuten;
Das gelbe Blaken der Petroleumlampen
Und noch derselbe Plüsch auf allen Sesseln ...
Wirr, eilends aufgehäuft. So unbegreiflich
Väter und Äberväter: Längst verpfändet –
Ihr Land. Noch kreist in Baden das Roulette.

Und eine Frau mit klaren, offenen Augen
(So tief ihr Blau, als sähest du das Meer,
Wenn flüchtig du in ihre Spiegel schaust),
Mit seltsam fremdem Namen, zarten Händen
Und einer Güte, die ich wohl als Erbe
Von ihr empfing - nichts nütze, eitle Gabe
In meinem spröden, angstgewohnten Leben...

Ein Fieber peitscht das Land. Der Omsker Sträfling
Der all dies wußte, hat das Kreuz geschlagen.
Bald wird zerstreun er alles und verwirrn
Und überm Wasser, dem ur-ewigen Chaos,
Selbst sich erheben. Es schlägt Mitternacht.
Die Feder kratzt, und viele Seiten sind
Von Angst, sind vom Semjonowplatz noch schwer.

Und damals fiels uns ein, zur Welt zu kommen,
Die Zeit bemessend nach dem engsten Maß,
Daß nichts entgehe uns vom seltnen Schauspiel;
So nahmen wir von unserm Nichtsein Abschied.

3. September 1940
Leningrad
Oktober 1943
Taschkent

 

 

 

Бібліотека ім. Анни Ахматової >> Твори >> Переклади >> Вибрані твори (нім. мова)