Из Поэмы без героя

ИЗ ГОДА СОРОКОВОГО,
КАК С БАШНИ, НА ВСЕ ГЛЯЖУ.
КАК БУДТО ПРОЩАЮСЬ СНОВА
С ТЕМ, С ЧЕМ ДАВНО ПРОСТИЛАСЬ,
КАК БУДТО ПЕРЕКРЕСТИЛАСЬ
И ПОД ТЕМНЫЕ СВОДЫ СХОЖУ.

Осажденный Ленинград, 25 августа I941 г.
 
Новогодний вечер. Фонтанный Дом. К автору, вместо того, кого ждали, приходят тени тринадцатого года под видом ряженых. Белый зеркальный зал. Лирическое отступление — «Гость из Будущего». Маскарад. Поэт. Призрак.
 
Я зажгла заветные свечи,
Чтобы этот светился вечер,
И с тобой, ко мне не пришедшим,
Сорок первый встречаю год.
Но...
Господняя сила с нами!
В хрустале утонуло пламя
«И вино, как отрава, жжет».
Это всплески жесткой беседы,
Когда все воскресают бреды,
А часы все еще не бьют ...
Нету меры моей тревоге,
Я сама, как тень на пороге,
Стерегу последний уют.
И я слышу звонок протяжный,
И я чувствую холод влажный,
Каменею, стыну, горю . . .
И, как будто припомнив что-то,
Повернувшись вполоборота,
Тихим голосом говорю:
«Вы ошиблись: Венеция дожей —
Это рядом . . . Но маски в прихожей,
И плащи, и жезлы, и венцы
Вам сегодня придется оставить.
Вас я вздумала нынче прославить,
Новогодние сорванцы!»
Этот Фаустом, тот Дон-Жуаном,
Дапертутто, Иоканааном;
Самый скромный — северным Гланом
Иль убийцею Дорианом,
И все шепчут своим Дианам
Твердо выученный урок.
А какой-то еще с тимпаном
Козлоногую приволок.
И для них расступились стены,
Вспыхнул свет, завыли сирены,
И, как купол, вспух потолок.
Я не то что боюсь огласки . . .
Что мне Гамлетовы подвязки!
Что мне вихрь Саломеиной пляски,
Что мне поступь Железной Маски!
Я сама пожелезней тех .. .
И чья очередь испугаться,
Отшатнуться, отпрянуть, сдаться
И замаливать давний грех ? ..
Ясно все:
не ко мне, так к кому же!
Не для них здесь готовился ужин,
И не им со мной по пути.
Хвост запрятал под фалды фрака .. .
Как он хром и изящен .. .
Однако . ..
Я надеюсь, Владыку Мрака
Вы не смели сюда ввести? . .
Маска это, череп, лицо ли —
Выражение злобной боли,
Что лишь Гойя смел передать.
Общий баловень и насмешник, —
Перед ним самый смрадный грешник —
Воплощенная благодать . . .
Веселиться — так веселиться! —
Только как же могло случиться,
Что одна я из них жива ?
Завтра утро меня разбудит,
И никто меня не осудит,
И в лицо мне смеяться будет
Заоконная синева.
Но мне страшно: войду сама я,
Кружевную шаль не снимая,
Улыбнусь всем и замолчу.
С той, какою была когда-то,
В ожерельи черных агатов,
До долины Иосафата
Снова встретиться не хочу . . .
Не последние ль близки сроки ? . . .
Я забыла ваши уроки,
Краснобаи и лжепророки,
Но меня не забыли вы.
Как в прошедшем грядущее зреет,
Так в грядущем прошлое тлеет —
Страшный праздник мертвой-листвы.
 
Б Звук шагов тех, которых нету,
Е По сияющему паркету,
Л И сигары синий дымок.
Ы И во всех зеркалах отразился
Й Человек, что не появился
И проникнуть в тот зал не мог.
3 Он не лучше других и не хуже,
А Но не веет Летейской стужей,
Л Ив руке его теплота.

Гость из Будущего ! — Неужели
Он придет ко мне в самом деле,
Повернув налево с моста ?
... С детства ряженых я боялась,
Мне всегда почему-то казалось,
Что какая-то лишняя тень
Среди них «без лица и названья»
Затесалась . . .
Откроем собранье
В новогодний торжественный день!
Ту полночную Гофманиану
Разглашать я по свету не стану
И других бы просила ...
Постой,
Ты как будто не значишься в списках,
В калиострах, магах, лизисках,
Полосатой наряжен верстой, —
Размалеван пестро и грубо —
Ты ...
ровесник Мамврийского дуба,
Вековой собеседник луны.
Не обманут притворные стоны,
Ты железные пишешь законы;
Хаммураби, ликурги, солоны
У тебя поучиться должны.
Существо это странного нрава,
Он не ждет, чтоб подагра и слава
Впопыхах усадили его
В юбилейные пышные кресла,
А несет по цветущему вереску
По пустыням свое торжество.
И ни в чем не повинен: ни в этом
Ни в другом и ни в третьем . ..
Поэтам
Вообще не пристали грехи.
Проплясать пред Ковчегом Завета
Или сгинуть! . .
Да что там! Про это
Лучше их рассказали стихи.
Крик петуший нам только снится,
За окошком Нева дымится,
Ночь бездонна и длится, длится —
Петербургская чертовня . . .
В узких окнах звезды не видно,
Гибель где-то здесь, очевидно,
Но бездумна, легка, бесстыдна
Маскарадная болтовня . . .
Крик:
«Героя на авансцену!»
Не волнуйтесь: дылде на смену
Непременно выйдет сейчас
И споет о священной мести . . .
Что ж вы все убегаете вместе,
Словно каждый нашел по невесте,
Оставляя с глазу на глаз
Меня в сумраке с черной рамой,
Из которой глядит тот самый,
Ставший наигорчайшей драмой
И еще не оплаканный час.
 
Это все наплывает не сразу,
Как одну музыкальную фразу,
Слышу шепот: «Прощай ! Пора !
Я оставлю тебя живою,
Но ты будешь моей вдовою,
Ты — Голубка, солнце, сестра!»
На площадке две слитые тени . . .
После — лестницы плоской ступени,
Вопль: «Не надо !» и в отдаленьи
Чистый голос:
«Я к смерти готов».
 
Факелы гаснут, потолок опускается. Белый (зеркальный) зал снова делается комнатой автора. Слова из мрака:
 
Смерти нет — это всем известно,
Повторять это стало пресно,
А что есть — пусть расскажут мне.
Кто стучится?
Ведь всех впустили.
Это гость зазеркальный. Или
То, что вдруг мелькнуло в окне . . .
Шутки ль месяца молодого,
Или вправду там кто-то снова
Между печкой и шкафом стоит ?
Бледен лоб, и глаза открыты .. .
Значит, хрупки могильные плиты,
Значит, мягче воска гранит . ..
Вздор, вздор, вздор! — От такого вздора
Я седою сделаюсь скоро
Или стану совсем другой.
Что ты манишь меня рукою?!
 

За одну минуту покоя

Я посмертный отдам покой.

               

From Poem without а Него

 
FROM THE YEAR NINETEEN FORTY AS FROM A HIGH TOWER I LEAN, ONCE MORE BIDDING GOODBYE TO WHAT I LONG AGO FORSOOK, AS THOUGH I HAVE CROSSED MYSELF AND AM GOING DOWN UNDER DARK VAULTS.
 
— Leningrad under siege, 25 August 1941
 
New Year's Eve. The House on the Fontanka. Instead of the person she was expecting, the author is visited by shadows from the year 1913 disguised as mummers. A white hall of mirrors. Lyrical digression: "A Visitor from the Future." Masquerade. A poet. A ghost.
 
I have lit my treasured candles,
one by one, to hallow this night.
With you, who do not come,
I wait the birth of the year.
Dear God!
the flame has drowned in crystal,
and the wine, like poison, burns.
Old malice bites the air,
old ravings rave again,
though the hour has not yet struck.
Dread. Bottomless dread . . .
I am that shadow on the threshold
defending my remnant peace.
The insistent doorbell rings.
My marrow's chilled.
I turn to stone, ice, fire . . .
and, as though struck by memory,
half-turning round,
I say in a far-off voice:
"You've come to the wrong place,
the Doges' Palace is next door,
but welcome! Leave in the hall
your masks, cloaks, scepters, crowns.
My pleasure is to celebrate you now,
New Year's revelers!
Here's one who comes as Faust,
and there's Don Juan,
John the Baptist, Dapertutto,
and, modestly, the Nordic Glahn,
or maybe Dorian Gray, the murderer,
all whispering glib confections
into the ears of their Dianas.
And then there's one man with a drum
trailed by a goatlegged nymph.
For them the walls have parted,
lights cascade, sirens wail,
and the ceiling swells like a cupola.
Let the gossip roll!
What to me are Hamlet's garters,
or the whirlwind of Salome's dance,
or the tread of the Man in the Iron Mask ?
I am more iron than they.
Whose turn is it now to be afraid —
to recoil, back away, yield,
ask pardon for an ancient sin ?
Clearly it's me
they seek, cocoon of souls,
though not my kind; and not
for them was supper prepared.
But look! there's one who hides his tail
under his frock. His limp is elegant.
Surely you have not dared to bring
The Prince of Darkness here.
What is it ? Mask or skull or face ?
Goya alone could limn
that rictus of dolor and of rage.
Prince Charming, prince of the mockers -
compared with him the foulest of sinners
is grace incarnate . . .
Enough! On with the fun!
But why, among them, must I be
the only one alive ?
Tomorrow morning I shall wake
and nobody will accuse me.
Through the window the bluest sky
will laugh in my face. But now
I am afraid. I shall present myself,
not taking off my lace shawl,
and manage a vague smile
before falling silent.
That woman I once was,
in a black agate necklace,
I do not wish to meet again
till the Day of Judgment.
Are the last days near, perhaps ?
I have forgotten your lessons,
prattlers and false prophets,
but you haven't forgotten me.
As the future ripens in the past,
so the past rots in the future —
a terrible festival of dead leaves.
 
A sound of steps of those not here
over the gleaming parquet floor,
and the blue smoke of a cigar.
All the mirrors on the wall
show a man not yet appeared
who could not enter this white hall.
He is no better and no worse,
but he is free of Lethe's curse:
his warm hand makes a human pledge.

Strayed from the future, can it be
that he will really come to me,
turning left from the bridge ?
From childhood I have been afraid
of mummers. It always seemed
an extra shadow
without face or name
had slipped among them . . .
On this ceremonial eve
let us begin by calling the roll.
And may others respect
the reticence I feel
about my midnight Tale of Hoffmann.
But wait!
your name is not to be listed
with the others, not with
Cagliostros, Magi, Messalinas;
you come in the gaudy stripes
of a painted milepost; you . . .
who are as old as the Mamre oak,
ancient interrogator of the moon,
whose feigned groans cannot take us in.
You write laws of iron.
Hammurabi, Lycurgus, Solon
could take lessons from you.
Creature of special tastes,
you do not wait for gout and fame
to elevate you
to a luxurious jubilee chair,
but bear your triumph
over the flowering heather,
over wildernesses.
And you are guilty of nothing: neither of this,
that, nor anything . . .
Besides,
what have poets, in any case, to do with sin ?
They must dance before the Ark of the Covenant
or die! But what am I trying to say ?
Their own verses spell it out.
We only dream the cock's crow,
the Neva smokes beyond the window,
the night is fathomless, and it goes on and on —
this Petersburg bacchanalia.
In the black sky no star is seen,
somewhere in ambush lurks the Angel of Death,
but the spiced tongues of the masqueraders
are loose and shameless.
A shout:
"Make way for the hero!"
Ah yes. Displacing the tall one,
he will step forth now without fail
and sing to us about holy vengeance . . .
But why are you all running away,
as if each of you had found a bride,
leaving me face to face
in the gloom with a black picture-frame,
out of which stares that very hour,
prologue to the bitterest drama of my life,
which I have yet to expiate.
 
Slowly it floods my mind
like a musical phrase.
"Goodbye!" I hear him whisper.
"I shall leave you behind,
but you will be my widow.
O my dove, my star, my sister!"
On the landing two locked shadows ...
then the broad steps plunge beneath.
"Don't do it!" In the distance
a pure voice: "I am ready for death."
 

The torches go out, the ceiling drops into place. The white hall of mirrors becomes the author's room. Words from the darkness:
 
There is no death, each of us knows —
it's banal to say.
I'll leave it to others to explain.
That knocking!
I thought all of them were here.
Is this the visitor from the wrong side
of the mirror ? Or the shape
that suddenly flitted past my window ?
Is it the new moon playing tricks,
or is someone really standing there again
between the stove and the cupboard ?
Pale forehead. Open eyes . . .
This means that gravestones are fragile
and granite is softer than wax.
Absurd, absurd, absurd! From such absurdity
I shall soon turn gray
or change into another person.
Why do you beckon me with your hand ?
 
For one moment of peace
I would give the peace of the tomb .
 

               
Бібліотека ім. Анни Ахматової >> Твори >> Переклади >> Вибрані твори (англ. мова)