Баталов Алексей Владимирович
(р.1928, Владимир)
В 1950 году, окончив Школу-студию МХАТа, поступил в труппу Центрального театра Советской армии. В 1953-56 годах - актер МХАТа. В 1954 году дебютировал в кино в роли рабочего Алексея Журбина («Большая семья»). Затем сыграл роль шофера Саши Румянцева («Дело Румянцева», 1956). Среди лучших работ Баталова : Борис (фильм «Летят журавли», 1957), Гусев (фильм «Девять дней одного года», 1962), Устименко (фильм «Дорогой мой человек», 1958), Гуров (фильм «Дама с собачкой»).
В 1960 году дебютировал как кинорежиссер (фильм «Шинель»). В 1966 году поставил фильм «Три толстяка», сыграв в нем роль канатоходца Тибула. Народный артист СССР. Автор книг мемуарной прозы.
Из книги А. Баталова «Судьба и ремесло» (М., 1984, с.30-32): «...С шести лет, когда я впервые увидел Ахматову, ее образ накрепко соединился в моем воображении с Ленинградом <...>.
Она не только приезжала из Ленинграда, но и сама вся, по моим понятиям, была ленинградская. Ее прическа с длинной аккуратной челкой, какие-то особенно просторные длинные платья, позволявшие легко располагаться на диване, огромный платок, медленные движения, тихий голос - все было совершенно ленинградское <...> Я представлял себе Ленинград в виде каких-то улиц и мостов, заполненных множеством таких дам. Помню даже рисунок, имевший большой успех у взрослых, на котором примерно так и был мною изображен Ленинград. Ахматова едет на трамвае под номером «А», рядом она же идет по улице, и она же в платке смотрит в окно. Мужчины были представлены только в костюмных ролях: дворник, милиционер и, кажется, извозчик, - а на мосту опять Ахматова...
И вот что удивительно, теперь, нечаянно вспомнив по ходу писания ту композицию свободного детского рисунка, я могу сказать, что в общем так оно и получалось - с какого угла ни начни я изображать мою ленинградскую жизнь, всюду как-то будет присутствовать Анна Андреевна. Правда, без челки и не такая длинная, какой казалась в детстве, но все-таки непохожая на других, сразу отличимая, с тем же тихим голосом, а главное - вся воплощение духа и строгой красоты этого города».
Там же, с. 37:
«Многие справедливо замечали, что в конце жизни Ахматова была похожа на портреты времен Возрождения. Судя по рисунку Леонардо да Винчи, она действительно могла бы быть его сестрой, но в то же время и переодетым дожем Венеции и генуэзским купцом».
Там же, с.48-49:
«Много раз в жизни я начинал учиться рисовать. Сперва это казалось мне естественным и необходимым, поскольку множество взрослых из числа друзей моих родителей были люди, связанные с этим делом по роду своих театральных обязанностей.<...> Потом я оказался в кругу художников «Крокодила», плакатистов, иллюстраторов.<...> Это веселое детское умение мазать красками и пользоваться карандашом нежданно-негаданно обернулось работой и определило мою должность в профессиональном театре Бугульмы, где во время войны пятнадцатилетним мальчишкой я оформлял спектакли, писал афиши и еще подрабатывал, рисуя заголовки всяческих стенных газет в госпиталях и столовых. <...>
...позже, оказавшись на воинской службе в Центральном театре Советской Армии, я опять намеревался попытать счастья в живописи и стал в свободное время заниматься маслом, бегая на уроки к замечательному художнику и педагогу Роберту Рафаиловичу Фальку.
Анна Андреевна, знавшая Фалька и мои намерения, несколько раз интересовалась, как идут дела, и внимательно разглядывала «заданные на дом» натюрморты, наброски, этюды.<...> Времена были тяжелые, свободных дней оставалось все меньше и меньше, так что мои живописные упражнения стали постепенно совсем затухать,<...> как вдруг в один из отпускных дней, когда я, наконец вдоволь отоспавшись, слонялся по дому с твердым намерением уже никогда не браться за кисти и краски, <...> Анна Андреевна спросила меня, как идут занятия у Фалька. <...> Терпеливо и по обыкновению крайне внимательно выслушав мой сильно сдобренный эмоциями монолог, Анна Андреевна долго молчала, а потом без тени иронии вдруг сказала:
- Жаль. Я хотела предложить вам попробовать сделать мой портрет...
<...> Легко представить себе, какое действие произвела на меня эта фраза, если учесть, что, написав к тому времени от силы пять или шесть портретов друзей и родственников, я знал о том, как давно Фальк мечтает пополнить свою галерею портретом Ахматовой, я видел, как старик Фаворский делал карандашные наброски ее головы <...>, в памяти были знаменитые работы Анненкова, Тышлера, Петрова-Водкина<...>
- Мне кажется, - продолжала после мертвой паузы Ахматова, - вам удаются лица.
Это было в 1952 году. С тех пор я больше никогда не писал портреты. Но время, когда по утрам в тихой прибранной комнате напротив меня сидела Ахматова, были до краев наполнены творчеством и остались в душе как самая высокая награда за все мои старания и стремления проникнуть в тайны изобразительных искусств.»
